Почти сутки в маршевой колонне пешком новобранцы особого полевого подразделения двигались к месту назначения. Переход давался Отто относительно легко. Колонну сопровождала полевая кухня, и дважды устраивался привал, на обед и ужин. Впрочем, по рациону еда не менялась. Это были все те же хлеб из отрубей и похлебка из обрезков гнилой картошки. Правда, на этот раз похлебка была чуть наваристее, в нее добавили немножко пшенной крупы. Несмотря на микроскопичность этих добавок в еде, чуткий к тончайшим изменениям в рационе, желудок Отто моментально эту разницу уловил. Отто, не зная, будут ли кормить вечером, даже оставил треть хлебного ломтя после обеда, чтобы устроить себе маленький праздник и съесть хлеб по дороге.
Близость к фронту с каждым часом ощущалась все сильнее. На обеденный привал их отогнали в поле, метров на сто от дороги. Цепь конвоиров по периметру окружила сбившихся в кучу, распластавшихся на выгоревшей стерне арестантов. Неподалеку торчали из земли остовы выгоревших дотла грузовых автомобилей. Пять штук. Наверное, добыча русских самолетов. Похоже, что в воздухе они тут чувствуют себя уверенно.
С той стороны, куда направлялась маршевая колонна Отто, двигались группы раненых, остатки фронтовых частей. Это были ошметки – жалкие остатки разбитых в пух и прах частей, те самые героические носители тевтонского духа, которых без конца ставили в пример отщепенцам вроде Отто. Скорее всего, их отправили в резервные части на переформирование.
Отличить раненых от уцелевших было практически невозможно. Усталые, с отрешенными, потухшими взглядами на лицах, покрытых гарью и копотью, они брели по пыльной дороге, убитой гусеницами и тысячами каблуков отступающих и наступающих армий. Их взгляды – героев и недостойных – пересекались. В глазах доблестных бойцов вермахта не проскальзывало ни презрения, ни осуждения по отношению к штрафникам. Не было в них и эйфории, веселья и радости по поводу того, что они сумели выжить. Слишком страшной была мясорубка, через которую им выпало пройти. В этом пекле их сердца обуглились, утратив возможность чувствовать и радоваться. Их души стали как эта выгоревшая стерня на поле в приволжской русской степи. Они не утратили лишь способность чувствовать боль.
Предусмотрительные эти чертовы конвоиры. Устроили привал в стороне, чтобы отщепенцы-штрафники не путались под ногами у доблестных фронтовиков, не смущали души героев. Но здесь, на расстоянии сотни метров, их взгляды пересекались.
Они почти зеркально отражали друг друга. Сострадание и равнодушие, за которыми таилась бесконечная усталость – вот что таилось в глубине этих взоров. Усталость такой бездонной меры, для которой даже смерть не выглядела чем-то ужасным. Скорее – искупление, избавление от мук…
Расположение штрафного подразделения, куда к вечеру пригнали колонну, было уже обустроено. Знакомые Отто брезентовые палатки, наспех сколоченный из деревянных бревен корпус штаба и охраны. Только вышек здесь было восемь, еще по одной в центре каждой из сторон периметра. И сама территория подразделения показалась Отто значительно больше, чем в лагере под Глинным, куда он, бравый зенитчик, попал после истории с русским пленным. Это воспоминание мельком пронеслось в мозгу Отто, и ему показалось, что это произошло вообще не с ним. Случилось в прошлой жизни. В той жизни, где он ходил в школу, затем поступил в университет, где отец, надев свои очки с поломанной дужкой, бережно доставал с высокой полки томик Гёте и протягивал ему: «Прочти это, сынок… Ты поймешь, что называя свою трагедию “Фауст”, великий веймарец вовсе не имел в виду тевтонский кулак Третьего рейха…»[4]. В той жизни, где осталась Хельга. Фотокарточки ее он лишился еще до отправки в Лапландию. Теперь он с трудом мог восстановить в памяти черты лица и фигуры Хельги. Значит, скоро он лишится и воспоминаний о ней…
Отто думал, что они, вновь прибывшие, составят отдельную роту, как говорил об этом после прибытия поезда капитан Шваб. Но оказалось, что их группами по двадцать-тридцать арестантов распределили по ротам. Значит, во всех арестантских ротах фиксировалась значительная убыль.
«Старички» встретили вновь прибывших недоброжелательно. Позже выяснилось, что это из-за полевой кухни. Начальство побоялось, что на станции для колонны кухню не выделят, и нашло самое простое решение вопроса. За пополнением капитан Шваб и конвоиры из вооруженного взвода отправились на грузовике, за которым закрепили полевую кухню и повара особого подразделения. Оставшимся в расположении заключенным отсутствие похлебки ничем не компенсировали. Попытка одного из арестантов оказалась самоубийственной. Штрафника повесили за злостное нарушение армейской дисциплины в прифронтовой зоне, а всем остальным урезали порцию хлеба наполовину.
