Впрочем, уже во время ужина, который раздали через час после прибытия, разногласия между новичками и «аборигенами» сами собой сгладились. Для возможного развития конфликта требовалась хоть какая-то энергия. И те и другие были лишены сил, одни – утомительным переходом, другие – изнурительной работой на рубке леса и строительстве оборонительной полосы. Гать из бревен – с километр в длину, почти трехсотметровой ширины – возводили для стоящей в трех километрах за лесом стрелковой дивизии. И тех и других мучил голод, словно бессонный червь, точил изнутри, высасывая жир до крупицы, высушивая мышцы, выскабливая телесные оболочки до кости.
После ужина объявили построение. Сосед по шеренге, черноволосый южанин с явным баварским акцентом, шепотом сообщил Отто, что так обычно бывает всегда.
– Строевые занятия после ужина. Капитан называет это моционом после еды. Чтобы пища лучше усваивалась… – успел сообщить черноволосый Отто, пока они строились.
– Капитан Шваб? – переспросил Отто.
– Да… наш ротный… – шепотом констатировал черноволосый. – Признаться, пока его не было в роте и его подручного Фридриха, мы почувствовали себя людьми. Нас прикрепили к роте лейтенанта Аушвица. Командир первой роты хоть на человека похож…
Черноволосый не успел договорить фразу, как приклад ткнул его в затылок.
– А ну строиться! – рявкнуло над самым ухом Отто. Ему достался следующий тычок. Сил для удара конвойный не жалел.
Но прервать начатый разговор было не так просто. Арестанты подобрались и замерли в ожидании, пока к ним присоединятся выбегавшие из палаток.
– Меня зовут Марк…
– Отто…
Черноволосый изобразил подобие улыбки.
– Наш ротный – последняя сволочь… Не может заснуть спокойно, пока не укокошит кого-нибудь. Его из Заксенхаузена перевели. Некоторые из штрафников знают его по тому лагерю. Там, говорят, был сущим зверем…
– Заксенхаузен?..
– Да, ты что, тоже там был? – оживился шепот Марка.
– Нет… – чуть помедлив, прошептал Отто. – То есть да. В самом городе, еще в мирное время… У меня там девушка…
– Да… Мирное время… – каким-то отсутствующим голосом прошептал Марк. Глаза его как-то странно заблестели. Наконец Отто понял. Это блестели слезы.
Конвоиры против обычных правил не скомандовали «смирно», позволив стоящим в ротных «коробках» ослабить стойку. Сами охранники собрались у крайней палатки. Стояли и курили. Клубы никотинового дыма дразняще наплывали на шеренги штрафников.
– Не пойму, чего они без нашивок? И Фридрих этот… – осторожно, оглядываясь по сторонам, спросил Отто.
– Они из бывших… – как ни в чем не бывало ответил Марк.
– То есть?.. – переспросил Отто.
– Из штрафников. Вооруженный взвод на две трети укомплектован из тех, кто «искупил». Вооруженный взвод – вот предел мечтаний, к которому мы должны стремиться. Ведь это самая первая ступень искупления.
Марк сделал паузу и сокрушенно вздохнул.
– Хотя большее здесь и не светит. Я тут вторую неделю. Те, кто дольше, говорили, что еще ни один штрафник отсюда не переводился в строевые части. Даже в пятисотые батальоны[5]. Ты понимаешь?..
Для Отто известие, что их охраняют бывшие штрафники, стало неожиданностью.
– Так они же…
– Известное дело: хочешь выжить – убей другого… Как тут иначе докажешь старание.
Марк покачал головой:
– Честное слово, конвоиры из назначенных так никогда не звереют, как эти, «искупившие». А командованию невыгодно тратить испытанных солдат из строевых частей на «штрафников», вот они и придумали такую форму поощрения.
Вдруг конвоиры словно всполошились. Засуетились, а Фридрих, в роли главного, рявкнул на весь строй: «Смирно!».
К ним быстрым шагом приближался сухопарый офицер с желчным лицом. На нем была форма полковника. Следом, старясь не отстать, но все равно не поспевая, двигалась группа в офицерских мундирах. Среди них выделялся высоким ростом и капитан Шваб. Чуть поодаль, позади всех, грузно ступал толстяк в форме гауптфельдфебеля.
Полковник остановился прямо против строя и по-хозяйски расставил ноги, заведя руки за спину.
– Солдаты!..
Пауза тяжелой свинцовой плитой повисла над штрафниками.
– Да, да, я не оговорился… Солдаты! Для вас еще есть шанс вспомнить об этом великом звании – воплощении самых заветных чаяний каждого достойного сына нашей Герамнии.
Еще одна пауза. Желчное лицо полковника поворачивается, словно шаровое гнездо танкового пулемета. Его ядовитый взгляд буравил всех, одного за другим, будто стремился проникнуть в нутро каждого арестанта.
– Здесь, под Сталинградом, решается судьба мира и великого тысячелетнего рейха! Здесь решается и ваша судьба!
На последних словах он сделал особое ударение. Отто уже успел заметить, что все начальствующие чины и в зенитной «учебке», и в армии, и в штрафных подразделениях отличались отменным красноречием и такой же говорливостью. И ораторствовали они, будто читали один и тот же текст, написанный и подсунутый им чьей-то рукой. Как будто непрерывно работал радиорепродуктор.
