В Средние века в искусстве видели прежде всего наставление. Паства не всегда была грамотной, поэтому, когда требовалось донести до простых людей все, что им следовало знать, чтобы быть достойными христианами, на помощь приходили изображения: история сотворения мира и грехопадения, ветхозаветные пророки и деяния святых, добродетели и пороки, многообразие наук, искусств и ремесел — все это можно было прочитать в каменном кружеве соборов и сиянии витражей.
Средневековые соборы и вправду были книгами в камне, как писал Виктор Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери», где сам собор выступал безгласным участником повествования. С сотворения мира и вплоть до XV столетия христианской эры зодчество было великой книгой человечества, а в XV веке, с изобретением книгопечатания, «книга убила здание». В Средние века все другие искусства обслуживали архитектуру — скульптура и живопись находились у нее в подчинении. Но в XV веке, как заключает писатель, человеческая мысль нашла другой способ увековечить себя, способ более простой и легкий, — в книгах, утратив прочность, она приобрела живучесть, а долговечность сменила на бессмертие. И ведь действительно: здание можно снести, разрушить, а мысль, которая распространялась со скоростью пожара и пускала корни в сознании людей, невозможно уничтожить. Именно так разносились по Европе идеи Реформации.
Гюго также пишет о том, как с изобретением книгопечатания нищает зодчество. С этим трудно согласиться, ведь XV век дарит нам гармонию ренессансных форм; затем барокко во всем своем великолепии становится настоящим апофеозом католической церкви, использующей искусство в качестве главного оружия в борьбе с Реформацией; классицизм и неоклассицизм, утонченный модерн — в каждом стиле есть своя красота, но только средневековая архитектура полна загадок и символов. Причем эти символы легко мог считать средневековый человек, а вот последующие поколения постепенно утратили эту способность. В результате французские революционеры уничтожили скульптуры галереи королей[39] на фасаде собора Парижской Богоматери, так как видели в них воспевание монархии, тогда как в действительности эти скульптуры изображали… ветхозаветных царей.
Искусство Средневековья уже с XVI века становится загадкой для зрителя, потребовались столетия, чтобы его открыли заново. Впрочем, долгое время никто и не пытался его постичь, интерес к нему проснулся только в конце XVIII века.
А разгадать загадку средневековых соборов удалось лишь столетие спустя, это сделал «рыцарь Средневековья» Эмиль Маль.
Нотр-Дам-де-Пари
Когда Виктор Гюго писал «Собор Парижской Богоматери», сравнивая здания с книгами и сетуя на то, что книгопечатание убивает зодчество, он был не совсем прав, рисуя образ собора как загадки, и в корне неправ, представляя его вместилищем хтонических сил. Этому противоречит сама идея храма как дома Божия на земле. Созданный Гюго образ диаметрально противоположен идее средневековой архитектуры, которая являлась воплощением порядка: собор был отражением Божественного устройства бытия, история мира от сотворения и до самого его конца разворачивалась на его стенах. Собор был миром в миниатюре, а мир был упорядочен и подчинен воле Божьей, все в нем имело свое место.
Гюго просто не успел узнать, какие же истории написаны на стенах соборов, — его роман увидел свет в 1831 году, а Эмиль Маль, сумевший перевести язык средневекового камня, родился в 1862-м. Гюго был романтиком, для которого Средневековье представлялось временем героическим, полным тайн и загадок, в противовес блеклой и серой современности; к тому же романтикам были не чужды и макабрические мотивы, что у Гюго особенно ярко выразилось именно в его «Соборе». Таким образом, вполне органичный образ, созданный писателем, запечатлелся в сознании поколений. Не будем судить его за это искажение фактов. Кроме того, роман привлек внимание общественности к собору, который собирались сносить, и фактически спас одну из главных достопримечательностей Парижа.
Для Виктора Гюго собор был загадкой, и собор все еще остается загадкой для нас, хотя сейчас у ученых есть ключ к тому, как читать средневековую архитектуру; но тем, кто строил их и кому они предназначались, соборы не представлялись чем-то зловеще-таинственным.
