В эту ночь ему никак не спалось. Дело было даже не в том, что слышалось за дверью, а в том, какой на душе был камень? Казалось, что он помолился за всех и попросил у Господа милости за всё, но что-то до конца так и не хотело отпускать. Примерно такое же ощущение было в подвале того заброшенного, деревянного дома, но только теперь, это ощущение становилось гораздо тяжелее. Он поднялся, закинув новых дров и послушав около двери более громкие звуки необычной погоды, которую раньше никогда не встречал. Он даже успел присмотреться на стеллажи шкафа. Посмотрев все стоящие там фотографии, было ясно, что на всех них есть один и тот же человек, которому скорее всего и принадлежала эта хижина или, быть может, принадлежит и сейчас. Догадок, кто мог бы ещё владеть этим погребом – не было, хоть и вариантов тоже. Смотреть всё это, казалось, небольшим глотком чистого воздуха в этом грязном и сером мире. Такая память теперь точно была на вес золота и всё же, внутри, задавался вопрос – где он? В какой-то момент он всё же уснул, держа в руках затертую, почти полностью потускневшую икону божьей матери. На этот раз, казалось, сон был куда более крепок. Но только казалось…
Когда вроде бы ничего не могло потревожить такой сон, он услышал скрип. Спокойно и не особо вникая в это, Рома продолжал его слушать, именно до того момента, пока не закончился. Тогда, в странной, подвешенной тишине, ледяной воздух стал затекать прямо под его замлевшее тело, заставляя открыть глаза. Даже ещё некоторое время, видя всё происходящее, он всё же не до конца понимал, что происходит. Его взгляд лишь смотрел на седоволосое лицо человека, выглядывающего из-за двери с заливающимися глазами. Он втягивался в его глаза, понимая, что именно от них он не мог уснуть так долго, а точнее от самого этого человека, хозяина подвальной комнаты. Этот пожилой старик, в резиновом плаще и с опущенным дряхлым респиратором на шее, медленно наступал своими большими и грязными сапогами прямо на территорию комнаты. После пары его таких шагов, он аккуратно поднялся, опершись на стоящий сзади шкаф. Ему казалось, что он полностью чувствует боль его боль по старым глазам и тяжелым выдохам забитых легких.
– Отойди от моих вещей, – сипло и тихо проговорил этот дед, хватаясь за висящее на спине ружье.
– Хорошо, хорошо. Я сделаю всё, как скажете. Извините нас, – стараясь так же тихо, чтобы не разбудить других, шептал ему он.
– Какое нахрен извините? Тебе тут что, прощальный дом? Кто такие? – спрашивал он, бегло и как можно внимательнее осматривая, лежащих в разных углах комнаты, ребят. – Какие…? За кого?
– Мы одиночки, – как можно увереннее сказал Рома, боясь, что за этим ответом последует ряд вытекающих вопросов, ответить на которые он будет не в силах.
– Я так и поверил, конечно. С такими-то стволами и одеждой только одиночки и ходят. Если сейчас не признаешься – всех на тот свет отправлю. О, Господи, за что мне всё это? – проговорил задыхающийся старик, тряся ружье.
– Я… Мы, правда, одни. Я вам честное слово даю. Я священник, отец. Помилуй. Не стреляй.
– Молчать, – резко и гораздо громче сказал он, ещё больше начиная трясти своими дряхлыми руками. – Про веру будет мне ещё тут что-то рассказывать. Сопляк.
Никогда ещё Роме не казалось раньше, что может наступить момент, где его слова о вере будут настолько ничтожными и неправдоподобными, что держа икону, в него будет целиться такой же христианин. На некоторое время даже хотелось сказать ему тогда – стреляй, но всё же трусость давала напомнить о себе. Направленное дуло трясущегося, недоверчивого деда сейчас выглядело очень даже опасно.
Он поднял выше трясущуюся и мокрую от потных рук икону, и стал молиться. Он старался без особого страха креститься, ощущая холод, который доносился вместе с тяжелым дыханием этого пожилого человека. Сейчас хотелось, чтобы Господь помог. И не ему, а этому человеку, ведь больше всего было жаль именно его. Вероятно, одинокого и оставленного теперь ещё без жилища старика, чей вид уже почти напоминал смерть.
– Что ты делаешь, идиот? Думаешь, меня так заманить можно? Думаешь, я поведусь на твои уловки? И не таких видал. Из трех лагерей сбежал. Тебе, сопляку, такие вещи даже и не снились, так что не возьмут меня такие штучки. Лучше не делай этого. Это моё, – громче сказал дед, лишь больше начиная волноваться и заводиться.
Ситуация становилась такая, что с каждой секундой ясность дальнейшей развязки событий становилась понятнее. Дыхание ощущалось лишь глубже, а пот тек с обоих тел всё быстрее.
Резкий звон, заставивший Рому упасть на пол и сжать свою голову как можно сильнее, прозвучал так неожиданно и так больно, что на какую-то долю секунды ему показалось, как стреляли в него. Лишь только когда сильный звон приобрел постоянное место и боль начала расходиться лишь по голове, стало ясно, что его не задело.
