– Я верила, что трудности сближали нас, делали сильнее, крепче, но теперь думаю, что они лишь измотали нас. Может, нет ничего хорошего в том, чтобы знать друг друга досконально, это скорее разобщает, чем сближает. Одни и те же старые истории, причуды, недостатки, которые только прогрессируют. Догадываюсь, что в конце концов я стала действовать ему на нервы. Уж не знаю, что происходит раньше: влюбляешься в кого-то, когда тебе осточертела жена, или сначала влюбляешься, а уж потом жена осточертевает… Извечный вопрос о яйце и курице. Мне стыдно, хотя это странно: бросил меня он, а стыдно мне, кажется, все смотрят на меня как на зачумленную. Я говорю себе: люди наверняка думают, что Жак имеет право упрекать меня в скучности или невыносимости, возможно, все это время он терпел меня ради детей, ведь многие лишь выжидают, пока подрастут дети. А теперь Шарлотта уехала – вот и повод подвернулся… Мне стыдно, а еще я чувствую себя грязной, вечерами я принимаю горячие ванны и тру кожу, как будто пытаюсь содрать весь верхний слой, но это не помогает.
Делая вид, что почесываю руку, я взглянула на часы: мы перебрали время сеанса на тринадцать минут.
– Бедная-несчастная, тебе все время приходится выслушивать одни и те же истории.
– Но для тебя все внове. Сломай ты руку, страдала бы не меньше, чем миллионы других, сломавших руку одновременно с тобой.
– Скорее всего.
Ощущение, что я сама виновата в своих бедах, возникало в какой-то мере из-за ситуации, которую я наблюдала в жизни Клодины: ее дочери обращались с ней так, будто она обязана искупить грехи всего человечества. Как и во многих подобных историях, она не очерняла и ни в чем не винила Филиппа, он же изо всех сил пытался оправдать свой уход, нисколько не заботясь о порядочности. В чем он только ее не обвинял, еще немного – и повесил бы на нее ответственность за изменение климата.
Клодина старалась быть мудрой и верила, что рано или поздно дети поймут игру родителей – и пренебрежительное отношение к ней сменится уважением. Но этот благословенный день пока не наступил, и обе дочери вытирали об нее ноги. Они не стеснялись отвратительно себя вести даже в моем присутствии, будто я предмет мебели. В свои тринадцать и шестнадцать лет они напоминали мне Нелли, юную чертовку из сериала «Маленький домик в прериях».
– Где мои легинсы?
– Белье развешано в постирочной.
– Хочешь сказать, мои легинсы там?
– Иди посмотри.
– Их там, ясное дело, не окажется!
– Стирай свои вещи сама, и тогда будешь знать, где у тебя что лежит.
– Да ну тебя!
Она ушла, продолжая огрызаться. Ремень плачет по ее заднице, ох как плачет.
– Лори, вернись сейчас же!
– Нет времени, я иду за своей одеждой.
– ВЕРНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ!
– НЕТ! МЕНЯ ТОШНИТ ОТ ТВОИХ ИДИОТСКИХ РАЗГОВОРОВ!
– ВОТ КАК? ЧТО Ж, Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ ВЫХОДИТЬ ИЗ ДОМА! СЛЫШИШЬ? СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ НИКУДА НЕ ПОЙДЕШЬ!
– ЧЕРТА С ДВА! ВСЕ РАВНО ВЫЙДУ!
– ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ – И Я ТУТ ЖЕ ЗАБЛОКИРУЮ ТВОЮ СИМ-КАРТУ!
– ЕСЛИ ТЫ ЭТО СДЕЛАЕШЬ, Я ПОЗВОНЮ ПАПЕ. ОН ЛИШИТ ТЕБЯ АЛИМЕНТОВ! В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ДЕНЬГИ МНЕ НА МОБИЛЬНИК КЛАДЕТ ОН.
– Мерзавка маленькая… Ну я ей устрою.
Тут на кухне появилась младшая, как обычно с изможденным видом замученного жизнью ребенка. Она доплелась до ближайшего стула и так обессиленно плюхнулась на него, что казалось, она сейчас растечется как вода. Если бы не жуткого вида укороченная толстовка из объемного хлопка и волосы с синими прядями, можно было бы подумать, что она не одну неделю пешком выбиралась из какой-нибудь страны, где идет война.
– Мне нечем заняться.
– Да ладно! Совсем нечем? Позвони Лее!
– Она у своего отца на другом конце света.
– Ноэми?
– Фу, неохота мне.
– Почему?
– Ее младшая сестра вечно к нам липнет.
– Пригласи Ноэми сюда.
– Ну нет, это отстой.
В доме их отца был классно оборудованный подвал, бассейн, спа, невероятное количество электронной техники, стены-экраны для кинопроектора, как в «451 градусе по Фаренгейту». Клодина залпом выпила полбокала белого вина. Ей явно требовалось что-нибудь покрепче.
– А как же все то, что мы тебе купили на прошлой неделе? Чтобы научиться рисовать мангу?
– Я больше не хочу.
– Покатайся на велосипеде, погода хорошая.
– Фу!
– Ты могла бы сплести для меня браслетик, а то я свой потеряла.
Это был лишь предлог для продолжения разговора. Последний браслетик, который Адель сплела Клодине, был в оранжево-коричневых тонах со светло-зеленой полосой. Этот ужас случайно порвался.
– Ты могла бы сплести мне красивый, со сложным черно-красным узором.
– Все эти браслетики – детские глупости.
– Ладно, детские глупости. Ну тогда прогуляйся по парку.
– Ты просто хочешь, чтобы я оставила вас в покое.
– Я просто хочу, чтобы ты нашла себе занятие. Чтобы ты жила, а не прозябала овощем.
– Но делать все равно нечего…
– Ну иди полежи, хоть время убьешь, все равно ты выглядишь так, будто уже разлагаешься.
– Неохота мне.
Я осушила свой бокал и протянула его Клодине, чтобы показать ей свою солидарность. Когда неприятель уже пробрался на твою кухню, надо защищаться любыми средствами.