– Наша бунтарка приукрасила, как ты можешь догадаться. Но он дал мне понять, что уже «подумывает над способами» избавиться от дочери на время, пока она не «наберется уму-разуму». Ему, чертову дебилу, не приходит в голову, что мог бы и сам поучить ее уму-разуму. Нет, месье просто не желает больше ее видеть.
– Но он не может так поступить!
– Может. Чего хочет Филипп, того хочет дьявол.
– И что же ты?
– А что я могу? Сказать, дескать, мне она тоже не нужна? Дать ему повод еще больше меня возненавидеть? Нет уж, буду отдуваться за двоих. У отца ей полагается всегда быть в хорошем настроении, изображать из себя довольного ребенка в новой семье. В своем плане он не учел того, что дети могут обижаться. У него все замечательно, ему не в чем себя упрекнуть.
– А что Адель, пошла бы она жить к отцу одна?
– О, меня бы это удивило. В любом случае, когда Филипп узнает, что она на волоске от исключения из школы, бьюсь об заклад, он найдет ей наказание, удобное для себя, типа: «Я тоже тебя выгоняю, но это для твоего же блага, дитя мое. Вернешься, когда исправишься».
– Что за проблема со школой?
– Ерундовая. В отличие от Лори, которая озлобилась, Адель стала апатичной. После трех неудов тебя выгоняют, если только не внесешь значительное пожертвование в пользу школьной футбольной команды.
– Вот уроды!
Бар был полон людей, молча уставившихся в свои бокалы. Царила тяжелая, наполненная проблемами атмосфера. Запах тел смешивался с запахом алкогольных напитков, которые потягивали посетители, растворяя в них несчастья подошедшей к концу недели.
Мы расположились у стойки, за которой ходили туда-сюда модельного вида девица с выражением лица как на паспорте и татуированный дровосек с длинным чубом. Надо вернуться в восьмидесятые, чтобы понять, насколько сильна диктатура моды. Нет, не пытайтесь искать отличия в руках, покрытых татуировками, – они все «на одно лицо».
В большом зеркале, висевшем перед нами, отражалась напивающаяся публика. Оказалось, что все они моложе, прилично моложе нас, не в обиду Клодине будет сказано – в понятие «такие, как мы» она готова была включить всякого, кто достиг совершеннолетия, лишь бы заманить меня в бар.
Наконец к нам подошел бармен и вопросительно вздернул заросший подбородок, что, по-видимому, означало: «Добрый вечер, дамы, как ваши дела? Что вам принести?» Сегодня больше никто не утруждает себя любезностями, время дорого. Клодина подняла два пальца и без улыбки произнесла: «Белого». Как удобно.
Мы несколько раз по кругу перетерли все несовершенства этого мира, периодически требуя обновить нам напитки, делая указательным пальцем в воздухе вращательный жест, мол, «повтори-ка, дружок», у нас родилось несколько идей для новых законопроектов, впрочем не особо революционных. Мы вылили ушаты грязи на своих бывших, перемыли кости двум-трем чрезвычайно некомпетентным коллегам, заложили основы новой – конечно же, антихайдеггеровской – философской мысли и тихонько всплакнули по нашей жизни, которая порой чертовски тяжела.
Пришло сообщение от Антуана – теперь, после ухода Жака, он писал мне каждый вечер, желая убедиться, что со мной все в порядке. В кои-то веки мне не пришлось лгать в ответ: «Все супер, мой хороший. Я с Клодиной. Целую, мама». Знаю, эсэмэски не подписывают, но мне очень нравится выводить слово «мама».
Я долго собиралась выйти в туалет и, когда наконец встала, поняла, что могу не дотерпеть. Собрав остатки еще не утонувших в алкоголе нейронов, я заняла очередь к женским кабинкам. Пока стояла, изо всех сил сжимала все сфинктеры, лишь бы не опозориться, обмочившись в этой гипермодной пивнушке.
Когда подошла моя очередь, я с достоинством продефилировала в кабинку. За эти полторы секунды я показала всем присутствующим девчонкам, что у женщин моего возраста все под контролем. То, что унитаз забит дерьмом и бумагой, я заметила, только когда взгромоздилась на него. Выбора у меня уже не было – я могла лишь внести туда свой вклад, поскольку сил терпеть больше не оставалось. Но задницу я все же приподняла, чтобы на меня не попадали капли, отскакивающиеся от кучи экскрементов. Уличный туалет где-нибудь на пустыре и то лучше выглядит.
Невозмутимо, как и все до меня, я вышла из кабинки, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. По количеству накопившейся бумаги было ясно: проблема создана не мной. Я лишь имела удовольствие ее усугубить, что, в сущности, нельзя считать виной. Впрочем, как и оправданием.
Вернувшись на свое место, я, заходясь от смеха, рассказала обо всем Клодине.
– Ничего себе, кто это все будет прочищать?
– Там столько, что без лома не обойтись!
Зазвонил мой телефон. Незнакомый номер.
– На звонки с неизвестных номеров не отвечаю.
– Я тоже.
– Вот почему телефонными розыгрышами теперь не развлекаются.
Когда телефон зазвонил в пятый раз, я взяла трубку с готовностью послать куда подальше навязчивого незнакомца.
– Да?
– Вы где?
– А это кто?
– Лори.
– Лори?
Клодина ударила себя по лбу: «О, наша принцесса, должно быть, в бешенстве от того, что осталась без мобильника».
– Вы где?
– Вышли пропустить по стаканчику.
– Куда именно?