– Семья моих детей станет больше, но не моя. Будто объявили паузу, но заморозилась только я. Застряла в прежнем антураже, а в это время остальные двигаются вперед.
– Ты не на паузе, Диана, ты просто идешь другой дорогой.
– А должна была идти той же.
– Я знаю.
– Такое ощущение, будто мы прекрасно прогуливались по лесу, и вдруг Жак сказал детям: «Скорее, скорее, идемте туда, спрячемся от мамы». И вот я совсем одна в этом лесу.
– Я знаю.
– Филипп не стал заводить новую семью.
– Не стал, но мои дети прячутся в лесу каждую вторую неделю. А всю следующую неделю я пытаюсь их найти, даже когда они у меня перед глазами.
– …
– Диана, ты имеешь право злиться, но не делай глупостей.
– Мне надо остановиться на заправке. Я тут в тапочках.
– Пф… в тапочках?
– Долгая история.
– Потом перезвонишь?
– Да, перезвоню.
– Дров там не наломаешь?
– Я оставила кувалду дома.
– Люблю тебя, подруга.
Я наполнила бак бензином, выпила большую чашку отвратительного кофе и вернулась домой. Что еще можно было сделать, я не знала.
Припарковав машину перед домом, я выключила двигатель, но осталась сидеть за рулем. И позволила боли медленно нарастать, подобно неспешному приливу, что повинуется движению звезд. Теперь она могла добраться до меня, бежать от нее больше не было сил. Из меня стали вырываться стоны, крики, завывания. Я вцепилась в руль – мое тело превратилось в музыкальный резонатор, я кричала во все горло, я истошно орала. Кричала, как, должно быть, кричат под пытками, отчаянно, чтобы заглушить внутреннюю боль. Когда в легких заканчивался воздух, я набирала его вновь и принималась орать еще громче, сильнее, дольше. Я будто хотела, чтобы лобовое стекло разлетелось вдребезги, чтобы машина взорвалась. Когда мои голосовые связки начинали ослабевать, я старалась их напрягать с удвоенным рвением: еще чуть-чуть – и лопнут. Ярость питала саму себя, и моя неимоверная боль стекала струйками слюны по моей шее. В конце концов мои внутренности выдавились бы из тела этакой связкой сосисок. Я бы вычищала себя, пока не останется одна оболочка. Пока не сдохну.
Я была на верном пути к неестественной смерти через самоопустошение, когда почувствовала чью-то руку на своей.
– Диана! Диана!
Рядом со мной сидел на корточках татуированный красавчик со стройки по соседству и заглядывал мне в глаза.
– Ну же, все хорошо, все хорошо…
Я пыхтела, словно пробежала марафон. Мое лицо было в слезах, соплях, слюнях – во всех тех жидкостях, которые изливаются в чрезвычайных обстоятельствах. По тому, как трудно было двигать глазами и губами, я догадалась, что опухла. В такт бешено колотящемуся сердцу пульсировало в висках.
– Окей, у тебя где-нибудь болит?
В ответ я помотала головой. Не считая сильно раздраженного горла, головной боли и судорог в ногах, все было нормально.
– Может, скорую?
– Нет.
– В больницу?
– Нет.
– Хочешь кому-нибудь позвонить?
– Нет.
– Сможешь выйти из машины, как думаешь?
– Нет.
– Ладно, я помогу. Салфетки дать?
Видимо, дела обстояли хуже, чем я думала.
– ПАЧКУ САЛФЕТОК, ПОЖАЛУЙСТА! НЕ НАДО СКОРУЮ! ТОЛЬКО САЛФЕТКИ!
Подбежала мадам Надо́ с влажными салфетками и коробкой бумажных платков, свободной рукой придерживая ворот тесной куртки. Она напомнила мне маму, которая умерла так давно, что я отучилась вспоминать о ней в трудные минуты. «Мама», – тихо-тихо произнесла я, чтобы ощутить на губах это забытое слово. Желание заплакать накатило из моих давно минувших тридцати лет. Чтобы скрыть всхлипывания, я громко высморкалась. Мама.
Несмотря на мое обезображенное лицо, татуированный приблизился к нему почти вплотную. Даже чувствовалось тепло его тела. Я и не понимала, что совершенно заледенела.
– Хочешь пойти к себе?
Я взглянула на дом поверх его головы, чтобы уцепиться за это предложение. Дом был прямо за ним и в нескольких световых годах от меня.
– Угу.
– Хорошо, обхвати меня за шею, девочка моя, я тебя отнесу.
– Нет-нет…
– Да-да, не хочешь же ты остаться здесь.
Не успела я и слова добавить, как его крепкая рука скользнула мне под ноги и подняла меня. В день полного своего уничтожения я пересекла порог дома как новобрачная.
– Симпатичные тапочки.
Он пронес меня в гостиную, усадил в кресло и присел передо мной на корточки. Если бы это не напомнило мне банальную донельзя сцену, когда Жак делал мне предложение, я бы нашла ситуацию милой.
– Наверняка есть кто-то, кому ты хотела бы позвонить?
– Не сейчас.
– Не думаю, что тебе стоит оставаться одной.
– Я просто устала, очень устала.
– Плохие новости всегда утомляют.
– Да.
– Ладно. Мне надо возвращаться на стройку, но я тут рядом. Если будет плохо, подай мне знак.
– Я просто закричу.