«Потом, – говорит она себе. – Я расскажу правду потом». Когда будет не так много народу, чтобы сверлить ее взглядами и колоть словами ненависти.
Восьмой: как раз когда Эрнесто достает из багажника голову банши и все начинают ликовать и хлопать Винни по спине, подъезжает четвертый, последний внедорожник. Когти в нагруднике поблескивают. Кейси таращится на них и приговаривает: «Ка-а-ак же кру-у-уто! Кру-у-уто!»
Удар девятый: из последнего внедорожника выгружается тетя Рейчел и начинает, как обычно, с невозмутимым лицом оценивать обстановку. Она слушает, как близняшки в который раз пересказывают свою полуправдивую историю. А Винни чувствует, что ее горло по-прежнему перекрыто, и слова доносятся откуда-то издалека.
Рейчел изучает голову банши, затем наклоняется, чтобы рассмотреть когти, воткнувшиеся в нагрудник. Сердце Винни громыхает почти так же, как в лесу. Она молится, чтобы Рейчел не заметила, что на ней нет крови банши. Что пятна на кожаной куртке – всего лишь красная глина. Она скажет, скажет правду, но не сейчас. Не здесь.
А потом приходит он – десятый и финальный удар этой ночи: взгляд тети Рейчел меняется. Все острые углы сглаживаются, все лицо открывается. Линии лба больше не кажутся такими напряженными, на губах даже обозначается едва заметный проблеск кривой улыбки. Ее темно-карие глаза того же оттенка коры тсуги, что у ее сестры, у Дэриана и у самой Винни, встречаются с глазами племянницы. И тетя говорит:
– Блин, Винни, похоже, я должна извиниться.
Рейчел протягивает руку. Винни в таком изумлении, что не сразу решается пожать ее, а сказать что-то и подавно. А Рейчел сжимает ее руку и говорит:
– Молодец, девка. Прошла первое испытание.
Остаток ночи размазывается цветным пятном, словно Винни мчится на карусели. Все происходит помимо ее воли, и с каждой новой улыбкой, похлопыванием по спине или поздравлением тает ее решимость сказать правду. Пока наконец, почти на рассвете, за ней не приезжает мама. Естественно, Рейчел позвонила Франческе и все рассказала.
«Все» в кавычках, потому что на самом деле никто не знает, что произошло. Что на самом деле Винни не убивала банши, а сделало это какое-то другое существо, которое теперь за красными вешками, по эту сторону лесной границы. Может быть, вервольф… а может быть, та неопознанная нечисть, которую она видела. Которую не видел больше никто. Рассказ о которой никого не заинтересовал.
Вервольфы, однако, величина известная, и если претенденты говорят об этом чудовище с восторгом, взрослые серьезно напряглись. Винни слышит, как тетя Рейчел говорит: «Завтра первым делом уведомлю Совет».
Мама приезжает на вольво, одетая в халат поверх пижамы. Ритмичное завывание «Битлз» обгоняет свет фар. Мама паркуется и бежит, спотыкаясь. На ее лице – смесь гнева, облегчения и гордости. Гнева больше всего. Но она не позволяет себе дать волю чувствам, пока Винни не оказывается на переднем сиденье, а усадьба Четвергссонов не начинает уменьшаться в зеркале заднего вида.
И вот тут она обрушивается на Винни с яростью, какой та не видела с тех пор, как мама поймала папу и он сбежал. Сжимая руль белыми от напряжения пальцами, мама начинает с клокочущего шепота. К моменту выезда на главную дорогу она переходит на «внутренний голос». К повороту на главную дорогу – на «внешний голос». А к моменту парковки на обочине она достигает «концертного визга».
Сам монолог блуждает между тремя тезисами:
Винни молчит, как и бо́льшую часть ночи. В ее груди такая боль, словно рядом снова плачет банши, а сердце вот-вот разорвется пополам. Всю дорогу Винни без остановки протирает очки. Будто если она хоть на секунду перестанет тереть, тут же разревется и во всем сознается. И хотя она понимает, что правду в итоге надо кому-то рассказать, она не может заставить себя. Сейчас, когда ее горло все еще горит от трех глотков виски, а в ушах по-прежнему звенят одобрительные возгласы светочей.
Припарковавшись, мама широкими шагами обходит машину и вытаскивает Винни наружу. Она уже не орет. Вместо этого она с мокрыми глазами прижимает Винни к себе. Нагрудник и кожаная куртка лежат на заднем сиденье, и Винни тает в маминых объятиях. Она уже не помнит, когда они последний раз так обнимались. С момента ухода папы такого точно не было.
Почему-то Винни не плачет. Мамина пижама (в голубую полоску) и знакомый запах мыла (вербена) дарят ей больше тепла, чем виски, и даже больше покоя, чем слезы банши.
Но вот мама шепчет в ее волосы:
– Я очень тобой горжусь, Винтовка. Я так тобой горжусь. – И с этими словами отстраняется.
За ее спиной встает солнце – бледный поцелуй розового, который светится вокруг нее, словно гало.
