В доме у нее было столько хлама, что там могла бы укрыться не только мышь, а хоть и ондатра. Из трех комнат одна превратилась в склад боеприпасов, так что пройти туда было невозможно. А в двух других старуха обитала и постоянно готовилась к ремонту.
Весь пол был уставлен книгами. Она их вытащила из шкафов в преддверии ремонта еще лет десять назад. Шкафы отодвинула, ободрала со стен обои, на том ее силы и кончились. В проходах между стеной и шкафами стояли стулья. Все они были завалены одеждой, которую старуха давно не носила. В общем, протиснуться можно было только бочком. Она так и кричала медсестре:
– А ты бочком, бочком.
– У вас тут убьесси, – медсестра пропихивалась в душную нору.
– Ремонт, мил моя! У меня ремонт…
Высокая кровать никогда не разбиралась. Белье на ней было из тонкого батиста, которого давно у нас не выпускают. Подушки были пышными, пуховыми, завешенные кружевными накидушками. Все это стояло лет двадцать, впитало валерьянку и сырость. А бабка спала на диванчике, свернувшись клубком, и обязательно в красной шапке, голова у старухи мерзла. Укрывалась она то дерюжкой, то пальтушкой, постелью с пуховой периной не пользовалась.
Черно-белый телевизор, накрытый салфеткой с цветочной вышивкой, она тоже не включала. На нем стояла ваза с розами. Телевизор был местом для очков, которые, чтоб не забыть, куда девала, старуха оставляла на тумбочке. Там же, перед телевизором, лежали номера газеты «Здоровый образ жизни», какие-то бумажки, обертки от конфет, открытые пачки чая и письма неизвестно от каких родственников. Старуха телек не смотрела. И одежду, вполне приличную, которая висела в шифоньере, она тоже не доставала.
Полированный коричневый шкаф был забит барахлом так, что дверь не закрывалась. Тряпки воняли нафталином и лавандой. Там были и приличное драповое пальто, и платья, шитые собственной старухиной портнихой, и костюм из хорошей шерсти, побитый молью совсем немного, на полке стояла пара туфель и югославские сапожки на манке. Да, еще на манке, те самые, их давно уже не выпускают, и Югославии нет, но вряд ли старуха об этом узнала.
Иногда по вечерам, в последние годы все реже, старуха открывала этот шкаф. На верхней полке для белья в куче шифоновых кофтенок и когда-то модных комбинаций лежала сумочка. Маленький саквояж с блестящим замочком и отделкой черным лаком. Сейчас таких полно в винтажных бутиках, и стоят они, кстати, не дешево. В этой сумочке хранились старухины сокровища.
На соседней полке лежали вышивки крестом и гладью личной старухиной работы. И на досуге, привалившись вздремнуть, она доставала это все полюбоваться. Сначала, похохатывая, перебирала яркие вышивки, потом открывала сумочку.
Там было несколько золотых гарнитуров: сережки и перстень с бриллиантами, подвеска с рубинами, два кольца массивной отливки из высокопробного золота, пара перстней с изумрудами редкой огранки, цепочка тонкого плетения и колье с янтарем. Не так уж много было у нее богатства, и старуха помнила наизусть, что у нее хранится в бархатных футлярчиках.
Раньше, когда внуки были маленькими, старуха показывала свои сокровища детям. Трогать руками не разрешала, если кто-то тянулся, она игриво хлопала по ладошкам. Она веселилась, как злая колдунья, когда замечала в детских глазах любопытство и нетерпение. Потом дети выросли, старуха играла в свои сокровища одна.
Там же, в сумочке, лежал круглый шарик, такой маленький пластиковый шар, в который вставляется фотография, и на нее нужно смотреть через маленькую дырочку с линзой. В шарике на фото сидела молодая старуха в купальнике на большом валуне у моря. Лет ей там было двадцать пять или около. Была она в те времена пампухой лучших советских стандартов. Волосы были завиты по тогдашней моде, живот уверенно блестел на солнце, купальник разрывался. И брови были такими же кошачьими, как теперешние нарисованные, только тогда они были свои. Так что в двадцать пять старуха была о-е-ей.
Фото было сделано на побережье на Дальнем Востоке, за восемь тысяч километров от места теперешней дислокации. Оттуда же в саквояж к старухе попали два китайских веера и черные гипюровые перчатки от вечернего платья. И мужчина, который подарил старухе все вышеперечисленные драгоценности, тоже был оттуда. Офицер советской армии, проходил службу в Дальневосточном округе. Его фотография тоже хранилась в сумочке в отдельном кармашке, спрятанная в почтовый конверт.
Мужчина был снят в полный рост в расстегнутом кителе. В форме он казался стройным, хотя поза была расслабленной: одна рука в кармане, другую он только что вытащил. Фуражки не было. Подбородок приподнят, в зубах зажата неприкуренная сигарета. Глаза задиристо улыбались, как будто он полез в карман за спичками, а тут его и щелкнули. Сколько звезд у него, на фото не просматривалось. Мужчине было около тридцати, скорее всего, звезды было четыре. «Красивый», – говорила про него старуха. И все, кто потом после ее смерти увидел эту фотографию, тоже сказали «красивый».