Время от времени старуха доставала это фото и что-то там буробила свое, переговариваясь с мужчиной так же, как с мышом, с тем, который жил у нее за холодильником. Это выглядело так: старуха сидела на своем диванчике, вытянув ногу, забинтованную эластичным бинтом, держала в грубых потемневших пальцах черно-белое фото и шепталась со своим молодым мужем. В эти минуты ее скорпионские глаза добрели, а посиневшие губы незаметно тянулись в улыбку. Очков старуха не надевала. Этого мужчину она могла разглядеть и так, без очков.
Целую вечность тому назад старуха в ботиночках со средним каблучком, в пальтишке клетчатом, скроенном родимой мамушкой, с деревянным чемоданчиком прикатила в Хабаровск. Уазик повез ее за город в воинскую часть. Была она румяной, светловолосой, и тело ее было в той легкой пышности, которая эффектно смотрится на фоне офицерских кителей.
Когда она шла через плац, солдаты оборачивались за красоткой и передавали друг другу: «Новая учительница».
А тот мужчина, капитан с фотографии, вышел из дежурки посмотреть. Старуха протащилась мимо со своим барахлом. Скорпионские глазки зыркнули и отвернулись. В субботу вечером она пришла в клуб на танцы. Офицеры налетели, приглашали, веселили, а капитан пошел провожать.
Это он покупал армянский коньяк и красную икру для старухи. Когда она забеременела и начала привередничать, он возил ее в рестораны, там она кушала морских ежей и крабов. Она застилала батистом постель и капризничала, просила взбивать перину пышнее. «Ну попышнеее! Попышнее!» – старуха командовала. Капитан взбивал.
– И на руках носил… – старуха шептала, глядя на фото. – И пальчики целовал… Все, все, все пальчики целовал… За стол не сядет, пока не обцелует…
Каким капитан стал потом, жив или умер, старуха не знала. Но давно уже всем говорила, что умер. «Умер, – и вздыхала притворно, – ой и да… Ведь муж мой умер».
Мертвым он стал внезапно. Однажды старуха вошла в квартиру к соседке. Дверь, как нарочно, оказалась открытой. Сначала старуха услышала голос своего мужа, потом увидела все остальное. Эта картинка показалась старухе уродливой и грязной. Она испугалась, как ребенок, случайно увидевший лишнее. Она не узнала мужа, потому что с ней он был другим. Ей стало в один миг отвратительно и тело, и лицо, и голос капитана. Когда он шагнул к ней, старуха затряслась и закричала во все горло: «Не подходи! Убери руки! Не подходи!»
И когда соседка прибежала извиняться, старуха тоже кричала: «Не подходи! Не приближайся!»
Ей были омерзительны извинения, и лицо соседки казалось свинячьим. Старуха начала визжать как маленькая: «Уходите! Пошли вон от меня! Я буду кричать! Мама!»
Визжать старуха умела, но капитан об этом не знал. Однажды в детстве своими криками старуха разбудила целый военный госпиталь. Это было во время войны, тогда она была ребенком, а мамушка ее работала в госпитале санитаркой, дежурила рядом с тифозными больными.
Маленькая старуха спала на койке в коридоре, ей тоже делали уколы, боялись, что зараза перейдет. После вечернего обхода к ней подошла медсестра со шприцем, старуха проснулась и завизжала как резаный поросенок: «Не подходите! Вон от меня! Мне будет делать уколы только моя мама!» Старуха с трудом выносила чужих людей.
«Мама! Мама!» – вот так же точно она визжала, когда капитан приближался. «Тихо, тихо, – он ей говорил, – испугаешь ребенка». Но старуха визжала и забивалась в угол.
Она не знала, как соединить того мужчину, который целовал ей ручки, с тем, которого она увидела в чужой постели. Поэтому старуха и решила: тот умер, а этот ей не нужен. Старуха была брезгливой, так про нее говорили. Но правда была, как всегда, проще. Старуха боялась чужого мужчину, после соседки капитан стал чужим, поэтому на батистовые простыни и на пуховую перину она больше лечь не смогла.
Капитан ушел, ребенок плакал, старуха плач не слышала. Она взяла тряпку и кинулась мыть полы, ее подглючило, что в комнате воняет грязным потом. Она скоблила ножиком по казенной коричневой краске, а когда отмыла пол, пошла стирать пеленки.
К ней приходили люди в военной форме, друзья капитана. И жены друзей приходили, гладили по плечам, и все убеждали, что мужа нужно простить. Все объясняли обыденность и несерьезность происшествия, рассказывали про соседку, которая сама, и уже давно, и не только с ним… Старуха обрывала. Ей были тошнотворны слова и мысли о том, что случилось. Она никогда не вспоминала об этом. О бывшем муже старуха рассказывала только хорошее и всегда прибавляла в конце: «Умер, муж-то мой. Молодой умер».
Она перестирала, перегладила каждую тряпку в офицерской квартирке, а потом собрала свой деревянный чемодан и положила на дно саквояж с подарками, которые остались от того мужчины, который был приятен.
В кроватке плакал ребенок. Это была девочка месяцев шести. Старуха не хотела к ней приближаться, даже ребенок капитана стал ей противен, и она стояла в раздумье: забирать или оставить.