Она жила одна в маленьком деревянном доме с белой штукатуркой. Крыльцо ее выходило в общий двор. Свои три метра у палисадника старуха обложила противотанковыми ежами, сбитыми из старых досок. Ей не нравилось, когда мимо окон разъезжают соседские машины. Мужикам приходилось делать змейку вокруг препятствий. Иногда у них сдавали нервы, они ломали ограждения, но бабка была настырной, выставляла новые.
И все терпели. Боялись старуху, потому что иногда она любила громко повизжать.
– Сволочье! Все вам места мало! А я возьму да вызову инспектора! Приедут и снесут к чертям собачим ваши гаражи! – так она защищала свои границы.
О делишках в городе старуха предпочитала помалкивать, поэтому тележку загружала ночью. В темноте она выходила из норы и пробиралась в подвал. Дверь старого погреба скрипела. Старуха чиркала спичками и со свечой спускалась под землю, набирала там овощишки. Полный мешок она с неожиданной для маленького существа силой тащила к себе на крыльцо. От натуги ругалась, поливала проклятьями соседей:
– Понаставили машин! Ни пройти, ни проехать. Уроды! Вот правда уроды! И Мишка урод, и Женька урод! Хоть он и помог мне, приладил он лестницу, а все равно урод!
Так она копошилась, бурчала сама с собой, макала бородинский хлеб в стакан с горячим сладким чаем и выкатывалась еще до рассвета на первую электричку.
«Овощишки», как говорила старуха, были отвратные. Вид у них был нетоварный. Картошка была всегда сморщенной, морковь – грязной и подсохшей, все было покусано гусеницами… И к тому же размеры! Размеры изумляли рыночную публику. Старухину капусту можно было сдавать в кунсткамеру, такими крошечными и зелеными были эти вилочки.
– Вы как это вырастили? – спрашивал народ.
Старуха, сморщенная крошка, усохшая с годами, коварно улыбалась:
– Да… мил моя. Мелковаты у меня вилочки. А поливать-то тяжело! Сил нет не кобеля. Мне восемьдесят четыре года! Вот и капуста… – она и сама переводила брезгливый взгляд на свои миниатюры. – Ну? Что это? Смех, а не капуста!
Об этом она разговаривала с покупателями и с другими такими же старухами на рынке. Бабка всем объясняла, что с поливом у нее облом, в жару все сохнет, картошку пожрал жук, зараза, а чеснок, ее главная статья дохода, выродился.
– Мамушка моя всегда четырехзубцовый на семена оставляла. У мамушки моей ой какой был чеснок. А у меня-то что? Не чеснок, а так… финтифлюшки.
Но овощишки расходились. Старуха продавала все. Я тоже принесла домой ее капусту. Показала мужу. Он полчаса смеялся, когда увидел бабкины вилочки.
После своей распродажи старуха не спешила уходить с рынка. Она еще немного сидела возле пустой картонки и веселила народ монологами. Как ни странно, ругала Горбачева, который уже сто лет как не был президентом.
– Истребить решил учителей! Чтоб мы все подметать пошли! При царе и то жили лучше. При царе учителя ездили отдыхать за границу! А куда же мне с моей пенсией за границу? А? – обращалась она к прохожим и похохатывала. – А я бы мотанулась до Парижа! Люблю Оноре де Бальзака. Ох, как люблю!
В картонку падали монеты. Народ принимал старуху за побирушку. Все ошибались: старуха не была побирушкой, старуха была артисткой. Деньги она принимала как должное и тут же на рынке все их транжирила.
Иногда старуха покупала себе цветы. Любила розы, то бордовые, то чайные, не самые дорогие, но вполне приличные. Шиковала не сильно, набирала букет из трех штук и тем себя радовала.
С цветами и с пустой тележкой, в которой иногда болталась зависшая морковка или качанчик, старуха направлялась в новый собор, белый, огромный, с черными куполами, с золотым крестом. Там она оставляла часть своих монет. Обычно сотенку, а иногда пятьсот рублей, а то и тысчонку. Старуха задирала нос к витражам и некоторое время там стояла. Под куполом она казалась совсем крошечной.
Старуха всегда ставила три свечки. Покойной мамушке, во здравие дочушки и за хорошую учебу внукам. Из церкви она двигала на электричку. По пути заходила за рыбкой и коньяком. Вот так она и развлекалась, моталась по земле со своей тележкой, зимой в кашадрином пальтишке и в войлочных сапогах, летом – в потертом пиджаке и кроссовках.
Деликатесики старуха приносила домой. Долго ковырялась в замке большим ключом c мотусочком на кольце, потом заносила тележку. Икоркой угощала медсестру, которая ходила ширнуть витаминчик для сердца. Рыбку хранила некоторое время в сломанном холодильнике, она его не включала в розетку, использовала как шкаф. Когда горбуша начинала портиться, старуха ее съедала. Она давно перестала чувствовать вкусы и запахи, старый нос душка не ощущал, но соленая красная рыбка в меню непременно включалась.
У холодильника всегда стояло блюдце с водой и на бумажке лежал сухарик. Для мыша. Старуха была уверена, что в доме у нее живет мыш. Именно мыш, а не мышь.
Правда, мышей у нее было полно. Иногда они выходили прогуляться, но старуха предполагала, что это один и тот же мыш. Если она замечала мышонка, то ей казалось, что это ребенок того, главного мыша.