Дорога к мамушке заняла неделю. Ребенок все время ревел, может быть, от голода, а может быть, оттого, что плакала старуха. Она не могла успокоить младенца и не старалась, только выходила нянчить в тамбур, чтобы не раздражать соседей.
На нижней полке в купе она ложилась кормить. Ребенок брал грудь, и старухе были тошнотворны эти маленькие губы, которые хватали жадно и тянули из нее молоко. Ей было омерзительно это маленькое животное, и своя собственная скотская сущность была старухе противна. И капитан был ей противен. Она кормила его дочь и снова видела уродливую картинку в квартире у соседки. Отвращение было сильнейшим, оно переходило на свое же собственное тело и на ребенка. Молока было мало, девчонка ее измотала, и однажды ночью старуха вынесла орущего ребенка в туалет.
Девчонка надрывалась. Поезд шел лесом, окно было открыто. Тогда старуха и подумала: если выбросить ребенка из окна, от капитана ничего не останется, и отвращение пройдет, и страх пройдет, и больно никому не будет: ни капитану, ни самой старухе, и этому маленькому телу тоже не будет больно, нужно только изловчиться и бросить под колеса, не под откос.
Когда она так подумала, дочка замолчала. Старуха посмотрела в маленькие человеческие глаза, и ей показалось, что ребенок обо всем догадался. Девочка морщилась и смотрела на нее с обидой и с таким сознанием, как будто все понимала и хотела старухе сказать: «Ты что, с ума сошла? Истеричка!»
Старуха уехала. Город, в котором много вкусной рыбки и в военторге есть армянский коньяк, остался в прошлом. Она там больше никогда не появлялась. Муж умер. Ребенка забрала мамушка. А старуха взяла пяльцы, накупила цветных ниток и села вышивать.
Она рисовала по белому батисту сама, своей рукой, узоры из цветов, птиц и зверушек. Старуха вышивала крестом и гладью. Пальцы у нее, тогда молодые и нежные, были исколоты, потому что глаза ничего не видели, слишком уж горько она ревела. Но зверушки на ее вышивках получались веселые. Все они были с кошачьими бровями, все были немножко похожи на старуху. Года за два она собрала целый зоопарк. А потом успокоилась, перестала реветь и покатила в Москву прогульнуться.
Нелегкая занесла ее в мавзолей, такая в те времена была мода. Два часа старуха простояла в очереди, чтобы посмотреть на мумию Ленина. Слава богу, было не жарко. Вся очередь держала благоговение на мордах. Отдельные группы позировали фотографам. Старуха переминалась с ноги на ногу: высоковаты были каблучки.
В этой очереди она увидела соседку с детьми и с мужем. Ту самую соседку.
– Это ты! Здесь?! Как дела? – ей сказали. – Вот ведь как встретились! Надо же!
– У меня все хорошо, – ответила старуха.
– Не думаешь вернуться? Тебя там ждут…
– Нет, – старуха ужалила соседку скорпионским взглядом и наврала: – Я вышла замуж.
– Вон как… – сказал соседкин муж. – Давно?
– Год назад.
– Жалко, – он сказал, – очень жалко. Что-нибудь передать?
– Ничего, – старуха ответила, а потом взяла и ляпнула. – Мне не нужны ни деньги, ни письма. Пусть больше не присылает. У ребенка есть отец. Не нужно нас беспокоить.
Наврала и пошла в мавзолей. А потом дома рассказывала мамушке, какие у Ленина скромные рубашечки. «Штопаные, мамушка, у Ленина штопаные рубашечки. Вот какой был человек».
Мамушка слушала, качала девчонку, но смотрела на старуху недоверчиво, она все знала про саквояжик.
Когда старуха умерла, сумочку достали. Просмотрели и золотишко, которое давно уже вышло из моды, и фотографию мужчины в военной форме. Фото изучили, всплакнули и снова спрятали в конверт. Саквояж оставили. Оставили и вышивки, ценнейший оказался хенд-мейд. И книжки, погрызанные мышами, тоже оставили. А все остальное старухино барахло отнесли на помойку.
В комнате, которую старуха превратила в склад боеприпасов, стояли ящики с армянским коньяком. Некоторым бутылочкам было лет пятьдесят. Старуха его всю жизнь покупала, но никогда не пила. Просто ей нравилось покупать коньяк, как тогда, в прошлом веке у океана в офицерском магазинчике. И мне досталось пару бутылок – за хлопоты.
Мы вместе со старухой выходили из магазина друг за другом. Я подошла к своей машине, а она двинула через дорогу к вокзалу. Я села за руль и тут же услышала скрип тормозов. На переходе старуху сбила машина. Она ее не заметила, слепая была, восемьдесят четыре года.
Я вызывала скорую, оповестила родственников, и мне подарили армянский раритет. Только я его тоже не пью. Я разлюбила коньяк.
Кусок железной арматуры валялся на полу в домашней бане. Он остался после стройки, кто-то его положил в угол предбанника и, как это у нас частенько бывает, выбросить арматурину забыл. Каждый раз, спотыкаясь об эту железную палку, Ирина думала: «Чего ж она тут лежит, в дизайн не вписывается. Сейчас выброшу, сегодня обязательно выброшу». Но до железного прута не доходили руки. Так и лежал у плинтуса метр погонный, целый год валялся, а то и больше.