Мать не отвечала. Алена сидела рядом и уговаривала басовитым голоском:
– Мамуль, не плачь… Не плачь, мамуль.
Мать плакала. Долго, всю ночь, пока ехал поезд. Алена устала и сказала ей, как большая, спокойно:
– Без него десять лет прожили и еще целых сто проживем.
«Паркер» Алена поставила дома в стаканчик со своими карандашами. Этой ручкой она не писала, не рисовала, не щелкала кнопкой, только иногда брала в руки подержать. Вспомнить тыквенный сок, вспомнить белые высокие платаны и этого странного человека. «Черт его дери, – думала Алена, – сказали, что отец, значит, отец».
Подружки эту модную ручку заметили сразу, откопали в карандашах и взяли смотреть. Пощелкали колпачком, намалевали черным в тетрадке.
– Какая красивая ручка, – сказали. – Где взяла?
Алена ее забрала и поставила на место в стаканчик.
– Не надо. А то сломается. Это очень дорогая ручка.
«Паркер» вернули на место. Все удивились, с чего это вдруг Алена зажала им ручку. Она не была жадиной, она всегда давала поиграть свои игрушки.
Бабки допели про паровоз и начали новую, про молодость: «И Ленин опять молодой. И юный октябрь впереди». Алена нашла свои сигареты, закурила и прислонилась к перилам. Смотрела на улицу, на торговцев, на кровавую надпись «Мясо», на маленькую эстраду, где топтались нарядные старухи, на портрет Ленина, на красные флаги. Все это тоже было оттуда, из детства. Алена зевнула.
Внизу у въезда на рынок стояла машина, с которой продавали зелень. Там были горы укропа, петрушки, лилового базилика и сочного зеленого салата. Это был целый стог свежей зелени, его везли всю ночь из того самого южного города. Торговцы выгружали помидоры и ставили ящики этажами. Рядом в палатке лежали золотые россыпи грецких орехов, и казалось, что запах от цветной палитры со специями поднимается до балкона. Куркума, красный перец, белый имбирь, противное сладкое карри, и черный душистый, смолотый крупно, и зира, и тимьян… Теперь Алена знала, как все это называется, она любила обсыпать этими штучками кусочки белого мяса. Сациви – вкус она припомнила, но есть не захотела.
Сигарета дрожала, Алена сделала безвкусный горький тяг, и вдруг само собой подумалось: а что если прыгнуть? Вот будет весело! То-то бабки завопят в микрофон. Торговцы сбегутся, но только на минутку, только взглянуть, и снова пойдут к лоткам. Приедут врачи, соскребут с асфальта и запакуют в целлофановый пакет. Для мусора. «Потому что никому я не нужна, кроме мамы своей», – размышляла Алена. И вспомнила, что мамы нет. «Мама умерла в понедельник, а сегодня уже воскресенье. Бабки поют – значит, уже воскресенье».
Похороны были в среду. Алена их не помнила. Всю эту беготню, всю подготовку к погребению помнила, а похороны – нет. Как выбирала гроб, как заказывала памятник, искала фотографию, отвозила в морг мамино платье и туфли, как готовила еду для поминок – все это помнила, а похороны – нет.
У могилы ее силы кончились. Два раза она падала в обморок, кто-то из мужчин, стоявших рядом, успевал ее подхватить. Они оглядывались по сторонам: «А где муж? Где ее муж?». Когда начали закапывать, Алена прыгнула в могилу. Он увидела, что гроб засыпают песком, увидела черные комья на крышке и кинулась. Закричала, как в детстве:
– Маму-у-у-уль!
Ее удержали, крепкую, сильную, держали вдвоем и снова спросили: «Где муж?»
Мать умирала в старом доме. Там была русская печка, ее не топили, она осталась, потому что некому было ломать. Там была маленькая спальня, всегда зашторенная, темная, с полным шкафом ненужных тряпок, с пыльным ковром, с книжными полками, на которых остались детские книжки. В этой спальне лежала мама, и пять ее кошек всегда дежурили на постели.
Этот дом тоже стоял по дороге на рынок, здесь всегда был хороший кофе, и подружки любили заглянуть по пути. И потом, когда стало известно, что хозяйка умирает от рака, подружки заходили. По одной или скопом, как раньше. Они сами варили кофе, ставили чайник и открывали холодильник.
– Там в кастрюльке… Сациви, – говорила хозяйка, с постели она не вставала.
Есть никому не хотелось, но отказаться они не могли.
– Это Алена готовила, – говорила хозяйка. – Она научилась делать настоящее сациви лучше меня.
Подружки ели и улыбались, а мама смотрела. Сациви ей было нельзя, но хотелось, и было приятно смотреть, как едят другие. И бабцы наворачивали! Хвалили Аленкино сациви.
– Вкусно! Валюшка! И правда лучше твоего!
Им хотелось ругаться жестко и грубо от страха, но они смеялись.
– Ты помнишь, как мы твои сорок лет отмечали? А? Ты помнишь? Не помнишь? А я сейчас расскажу…
Примерно так начинала одна, и все подхватывали старый анекдот.
– Исполнилось нашей Вале сорок лет. «Приходите, девчонки!» Ну мы и пришли. Открываем дверь – никого. Щенки под крыльцом. В доме срач. Споткнулись о кастрюлю с гречкой. А на столе лежит курица! Да! Валя! Ты вспомни, вспомни – сырая синюшная курица. И записка: «Скоро буду. Начинайте».
– Я не могу! – кто-то смеялся, а Валюшка не верила, что все так и было.
– Нет… – она улыбалась с постели. – Да что вы врете…