– Нет, я не ною, – она прихлопнула меня по макушке и прошлась по спине короткими крепкими стежками. – Я не ною. Я бью его арматурой.
– Какой арматурой?
Танечка передохнула, еще раз намочила веники и встряхнула. Меня обожгли горячие капли.
– А вон там у меня в предбаннике арматура валяется. Все время забываю выбросить… И вот, прикинь, она мне пригодилась! Когда он ушел, я осталась одна на полу. Вот тогда мне на глаза и попалась эта арматура. Сижу, смотрю на эту железяку… И так мне захотелось взять ее – и в горло ему…
– Маньячка ты! – я ей сказала и тут же получила веником по заднице.
Танечка взялась за меня серьезно, мне даже было немножко страшно, горячий пар мешал дышать, удары были не слабенькими. Она лупила как сумасшедший банщик, и я не дрыгалась.
– Я ненавижу! – она кричала. —Я ненавижу, когда он меня отталкивает! Это движение… Вот это движение, отодвигающее руками, бесит меня! Он сам виноват, сама нарвался на арматуру!
– Ты что, его била? – я тоже закричала, веники свистели так яростно и громко, что пришлось кричать.
– Нет! – она хлестала наотмашь. – Что ты? Средь бела дня! Мужа бить? Арматурой?
Только во сне! Только во сне!
– Таня! – я застонала. – Выброси арматуру!
– Нет! Нельзя ее выбрасывать! Арматура меня успокаивает! Я его всю ночь убивала этой арматурой. Он уснул. Еще бы! Напарился, поел, выпил, кончил, спел – и уснул. А я его убивала! Ух!
Она сама была вся мокрая и красная, устала и остановилась передохнуть.
– Может, хватит с меня?
Я вообще-то была уже даже не трупом, я была живым куском мяса, отбитого и пропаренного.
– Лежи, лежи…
Она умылась холодной водой и начала хлестать меня медленно, с оттяжкой, показывая, как лупила мужа в своих эротических снах.
– Я представила в руках арматуру. Сжала ее покрепче – и по голове ему! По лбу! По ногам! По спине! В живот! В сердце! Прямо в сердце! До утра! Как я его жестоко избивала… А он храпел. Он даже не проснулся. Хоть бы шевельнулся во сне – нет, спал как убитый!
– Отпусти меня! – я начала задыхаться. – Истеричка!
Пришлось спасаться, я выскочила из парилки и нырнула с разбегу в холодную воду. Оргазм, не вру, господа, это был полный оргазм. Когда я вылезла из бассейна, мне показалось, что я получила в подарок новое тело. Точно такое же, как у меня было раньше, только новенькое и чистенькое.
– Ой, ой, ой… – Танечка глянула в окошко и кинула мне халат. – Святая инквизиция!
Она увидела мужа. Руслан и еще пара друзей по тропинке двигались в баню. У прудика с утятами они остановились, и барин что-то показывал руками. Он так характерно разводил их в сторону, мне показалось, он захотел расширить водоем. Прокопать его и вширь, и в глубину. Собаки, все его борзые, учуяли хозяина и подавали голоса из своих вольеров. Когда он открыл дверь, его жена сидела в шезлонге в эффектной позе и ласково улыбалась.
Барин шагнул и споткнулся о железный прут. Танечка встала, убрала в дальний угол свою железяку и улыбнулась так же лукаво, как ее покойная бабушка-зенитчица.
– Пригодится, – она промяукала, – для дизайна.
Мы оделись и пошли на кухню. Мне очень захотелось борщеца с грудинкой и с горчицей. И может быть, еще любви… Пожалуй, да, совсем немножечко, сначала борщ, чеснок, немного водки, а потом любви.
Бабки запели с утра пораньше. Тяжелый старый усилитель из тех, что похож на гроб, разносил старушечьи голоса по сонной улице. Инвалидного вида старички держали портрет Ленина и красные флаги. Аккордеон дрогнул – и бабки задребезжали старый песняк из нашего пионерского детства:
Наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка…
Эта туса старух-коммунисток собиралась на площади у входа на Центральный рынок каждое воскресенье. Бабки поднимали и прилегающие к рынку дома, и все кольцо вокруг площади. Многоэтажки красного пояса России дружно вставали и топали за творожком к завтраку, выводили на прогулку собак или просто курили на балконе. Все ругали старух-активисток: «Последний выходной! Разбудили, старые шалавы». А бабки пели. Бабкам было хорошо.
Алена жила как раз напротив рынка, ее квартира была на пятом этаже. На пятом акустика еще лучше, чем на первом. Все лето она не закрывала дверь на свой балкон, так что старухи грянули ей прямо в ухо, и, как многие соседи, Алена поднялась с дивана и вышла на балкон. Где-то на тумбочке валялись ее сигареты.
В то утро ей было 28 лет, была она, как всегда, дамой, сбитой плотно, с костью крепкой, с ладошкой тяжеленькой, с глазами властными, и голосок у нее с самого детства был с пикантной хрипотцой. Проснулась она в том же, в чем заснула три дня назад, в майке и в джинсах. Длинные черные волосы спутались, лицо было серым, во рту пересохло, и, несмотря на всю свою гарность, она была почти больной. Легкий озноб, которого она не замечала на диване, колотил ее на балконе; под утренним солнцем, под легким ветерком он стал заметен. Хотелось пить. Но Алена еще не давала себе команду «за водой», она стояла и слушала, как поют бабки.
Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка.
Другого нет у нас пути, у нас в руках винтовка!