Когда Мэри говорила о собаке, ее брови соединялись в скорбный мостик. Эта собака была единственным существом, которое было всегда рядом. Детей у Мэри не было, родители оказались далеко, муж обанкротился и ушел в депрессию, а маленькая пушистая Алиса всегда прибегала, только позовешь. Она смешно подпрыгивала, когда просилась к Мэри на руки, высоко и быстро, как в цирке.
Мэри забрала ее в Штаты годовалым щенком. Могла и оставить, семья бы воспитала, но Мэри забрала. «Алиса! Доченька моя! Я тебя ни за что не брошу!» На этот счет наша добренькая мамочка заметила: «Кому что, кому что…»
Теперь собаке было шесть лет. Весь перелет она сидела в багажном отсеке. В Домодедово ее выгрузили. По этому поводу Мэри, конечно, тоже волновалась: «Мало ли как они тут собак выгружают, вдруг точно так же, как наши чемоданы». Из самолета контейнер с собакой отправили на склад, и Мэри пошла к администратору в окошке под номером три с документами на получение.
Голова за стойкой администрации ответила:
– Вам нужно подойти в седьмое окно и предъявить там паспорт собаки, ветсправку, разрешение на перевозку и свои документы.
– Спасибо, – кивнула Мэри и спросила: – А как она там? Вы не знаете? Ей дадут хотя бы водички?
– Не знаю, – ответила голова и, подумав, уточнила: – Я вообще ничего не знаю.
Мэри вздохнула и пошла в седьмое окно. Мы подтянулись за ней. Я спросила нашего любезного папочку:
– Неужели так сложно этому говорящему нечто сказать человеку: «Все хорошо с вашей собачкой, не волнуйтесь, добро пожаловать на родину».
– Мадам, – он усмехнулся, – у вас всегда были слишком высокие запросы.
– Да, – говорю, – и поэтому я вышла замуж за вашего прекрасного сына.
– Молодец, – он подмигнул. – Подлизалась. Скушай конфетку.
Он достал из кармана маленькую стальную фляжку.
– Коньяк? – я спросила.
– Да… – он вздохнул обреченно. – Ничего не могу с собой поделать. Только приезжаю в Домодедово – и сразу хочется выпить.
Мы сделали по глоточку, а Мэри протянула в седьмое окно собачьи документы и свой американский паспорт. Она покусывала губы, представляя, как бедная Алиса кинется к ней на руки. Возможно, ее привязанность к этой собаке была слишком сильной, если, конечно, степень привязанности имеет какие-то нормы. Каждый раз, приезжая в Россию на месяц в свой отпуск, она звонила мужу и первым делом спрашивала: «Как Алиса?» Муж отвечал: «Итс велл» – и только после этого начинались мяуканья по-английски, всякие «май диа», «май бэби» и «ай эм миссинг».
Голова в седьмом окне внимательно просмотрела документы и заявила:
– Что еще за собака? Мы ничего не знаем. У нас нет накладной на собаку. Про собаку спросите в третьем окне.
– В третьем? – Мэри обернулась в поисках третьего окна.
Это было как раз то самое окно, из которого ее направили в седьмое. Мэри снова подняла брови в скорбный мостик.
– Но я только что оттуда. Меня прислали к вам.
– Не может быть, – сказала голова.
– Они вас не могли сюда отправить. Мы животных не оформляем.
– О господи… – вздохнула Мэри. – Но мне сказали…
– Женщина! Идите в третье окно, – указала голова, и Мэри еще раз повторила:
– О господи…
Она вернулась в третье окно и стала в очередь четвертой. Папочка мне снова подмигнул, и мы решили, что вполне успеем выпить по глоточку.
– Представляю, как ей сейчас тяжело, – я сказала. – Она уже от всего этого отвыкла.
– Ничего, – папочка пошарил в кармане и достал маленькую шоколадку. – Пусть закаляет дух. Пусть восстанавливает обороноспособность.
Когда Мэри вышла замуж, все рухнули. Точнее, рухнули устои, сломалась провинциальная традиция. Потому что ей было сорок пять и замуж она выходила в первый раз. Тот факт, что жених из Америки, на фоне внучатых племянников никого не удивил.
Всю жизнь Мэри обитала в нашем маленьком городке на улице Гагарина. В таких местах в плане замужа все организовано очень четко. Троечницы выходят замуж сразу после школы, отличницы на третьем курсе вуза, а уж совсем умные девочки – после диплома. Все, кто не вписался в график, навечно лишались пропуска в любой даже самый затрапезный ЗАГС. Но Боб Коннор о наших варварских традициях не знал. Он просто приехал посмотреть Россию.
– И что я буду с ним делать? – спросила Мэри.
– Корми, – сказала наша добренькая мамочка. – Корми! – и на всякий случай еще раз повторила: – Корми! Корми!
Ну Мэри и кормила. Кормила хорошо, так что Боб каждый вечер просился на улицу. Мэри прокладывала тропы. Она старалась быстренько проскочить мусорные контейнеры своего микрорайона и, минуя убожество, вывести гостя в центр.
– Ну как? – она спросила у старой церкви.
– Все другое, – он ответил.
«Слава богу, снег», – думала Мэри.
Снега было полно, и на маленьких улочках у речки наш городок выглядел белым и пушистым. Боб гулял в детской вязаной шапочке и в лыжном комбинезоне. В русской провинции это выглядело экстравагантно, прохожие, как это принято в сельской местности, внимательно рассматривали Боба. «Я всем нравлюсь», – думал Боб. «Что ж вы таращитесь, как дикари?» – Мэри народной простоты стеснялась. Мэри вообще всего стеснялась до своей эмиграции в Америку.