— Слушайте, господинъ Фроманъ, я должна вамъ во всемъ покаяться. Только что здсь былъ докторъ; онъ сказалъ, что надежды нтъ, и что только чудо можетъ спасти моего мальчика… Меня мучитъ ужасное раскаяніе. Я боюсь, что сама виновата въ томъ несчасть, которое на меня обрушилось. Я виновата въ болзни и смерти моего ребенка; я жестоко наказана за то, что когда-то приказала ему лгать и настаивала на этой лжи, чтобы отвлечь отъ себя непріятности, а другой человкъ въ это время терплъ жестокія муки… Ахъ, я не въ силахъ доле бороться… душа моя разрывается отъ горя и отчаянія!
Маркъ слушалъ ея слова, изумленный, не смя еще догадываться объ ихъ сокровенномъ смысл.
— Вы знаете, о комъ я говорю, господинъ Фроманъ, — о томъ несчастномъ учител Симон, котораго осудили за убійство маленькаго Зефирена… Вотъ скоро восемь лтъ, какъ онъ на каторг, и вы часто мн разсказывали о тхъ нечеловческихъ страданіяхъ, которыя онъ тамъ испытываетъ; я всякій разъ ужасно мучилась… Я порывалась сказать всю правду, облегчить свою совсть, покаяться въ своемъ поступк, но у меня не хватало мужества: я думала только о своемъ спокойствіи, боялась причинить непріятности своему сыну… Какъ глупа я была! Я молчала ради его счастья, а теперь смерть разлучаетъ меня съ нимъ навки; я знаю, это — наказаніе за то, что я не сказала всей правды.
Она говорила точно въ припадк безумія, изнемогая подъ бременемъ несчастья.
— Господинъ Фроманъ, я готова все вамъ сказать. Можетъ быть, еще не поздно, можетъ быть, судьба сжалится надо мною, если я исправлю свою ошибку… Вы помните о той прописи, которую разыскивали? На другой день посл злодйскаго преступленія Себастіанъ сказалъ вамъ, что видлъ точно такую пропись у своего кузена, который принесъ ее изъ школы братьевъ, несмотря на то, что имъ строго запрещалось уносить прописи домой. Но, посл того, какъ вы ушли, насъ такъ напугали, что моя невстка принудила моего сына сказать, что онъ ошибся. Много времени спустя мн попалась на глаза эта пропись въ старой тетради, и вотъ тогда Себастіанъ, мучимый раскаяніемъ за свою ложь, признался вамъ во всемъ. Придя домой, онъ сказалъ мн о своемъ признаніи, и я опять испугалась и солгала ему, сказавъ, что уничтожила пропись. Вотъ за этотъ-то грхъ я теперь наказана, потому что пропись цла: я не посмла ее уничтожить, — настолько у меня хватило честности… Вотъ, возьмите пропись, господинъ Фроманъ, — вотъ она! Избавьте меня отъ этой проклятой бумаги, которая принесла въ мой домъ несчастье и смерть.
Бдная женщина подбжала къ шкафу и вынула изъ-подъ груды блья старую тетрадь Виктора, въ которой пропись лежала цлыхъ восемь лтъ. Марка взялъ ее, и рука его дрожала отъ волненія. Такъ вотъ онъ, этотъ документъ, который онъ считалъ уничтоженнымъ; вотъ она — улика, столь долго разыскиваемая! Онъ держалъ въ рук точно такой же листъ прописей, какой былъ предъявленъ суду, со словами: «Любите ближняго, какъ самого себя»; на поляхъ прописи былъ неясный штемпель, который эксперты приняли за иниціалы Симона; нельзя было сомнваться въ томъ, что эта пропись принадлежала школ братьевъ, потому что она была списана рукою Виктора въ его тетради. Но внезапно Маркъ вздрогнулъ: онъ увидалъ въ верхнемъ уголку, который былъ оторванъ у прописи, найденной въ комнат Зефирена, отчетливый штемпель школы братьевъ, который они ставили на вс предметы, бывшіе въ обращеніи въ класс. Все дло освтилось внезапнымъ свтомъ; было ясно, что уголокъ этотъ былъ оторванъ нарочно, чтобы сбить съ толку правосудіе и навести на неврный слдъ.
Маркъ, потрясенный до глубины души, схватилъ об руки госпожи Александръ и горячо ихъ пожалъ.
— Вы совершили великій и благородный поступокъ! — воскликнулъ онъ. — Да смилуется надъ вами судьба и сохранитъ вамъ сына!
Въ эту минуту они замтили, что Себастіанъ, который со вчерашняго дня не приходилъ въ сознаніе, открылъ глаза и обратилъ свой взоръ на мать и на своего наставника. Онъ узналъ Марка, но бредъ еще не совсмъ покинулъ больного.
— Мосье Фроманъ! Какое чудное солнце! Я скоро встану, — не правда ли? — и вы возьмете меня въ школу, чтобы я помогалъ вамъ.
Мать бросилась его цловать вн себя отъ восторга.
— О, ты спасенъ, спасенъ, мое дорогое дитя! И никогда, никогда больше ни слова лжи не сорвется съ этихъ устъ. Надо быть честнымъ и справедливымъ.
Когда Маркъ вышелъ изъ комнаты, онъ встртился съ другою вдовою, матерью Виктора, которая, услышавъ шумъ, поднялась наверхъ s слышала все, что тамъ говорилось. Она видла, какъ Маркъ положилъ въ карманъ своего пальто тетрадь Виктора съ прописью, и, молча проводивъ его по лстниц, вошла съ нимъ въ лавку.
— Я въ отчаяніи, господинъ Фроманъ! — сказала она. — Что вы о насъ подумаете? Но вдь мы — бдныя, несчастныя вдовы, и боялись лишиться на старости лтъ куска хлба… Я не прошу васъ о томъ, чтобы вы мн отдали эту бумагу: вы, конечно, воспользуетесь ею, и я не имю права протестовать. Но, поврьте, для насъ это ужасный ударъ… Не считайте меня дурною женщиною: я вдь забочусь только о нашей торговл.
