Немедленно, еще до обвиненія Горгія, главари его партіи признали необходимымъ взять его подъ свою защиту. Виновнаго надо было спасти во что бы ни стало, предотвратить нападеніе и придать ему обликъ невинности. Въ первый моментъ вс какъ будто потеряли головы; Горгій, съ трудомъ скрывая свое волненіе, слонялся по Мальбуа и его окрестностямъ; лицо его выражало не то злобу, не то насмшку; орлиный носъ, выдающіяся скулы, глубоко сидящіе черные глаза подъ густыми бровями — все это длало его похожимъ на хищную птицу. Въ теченіе одного дня его видли на дорог, ведущей въ Вальмари, затмъ выходящимъ отъ мэра Филиса и, наконецъ, на станціи, выходящимъ изъ позда, который пришелъ изъ Бомона. По городу то и дло сновали рясы; нкоторыя двигались по направленію окрестныхъ селеній, и ихъ торопливость краснорчиво свидтельствовала объ охватившей братьевъ паник. Причина такого волненія стала извстна всмъ лишь на слдующій день, когда въ газет «Маленькій Бомонецъ» появилась статья, въ которой подробно разбиралось все дло Симона, и которая въ самыхъ рзкихъ выраженіяхъ возвщала о намреніи друзей этого мерзкаго жида вновь поднять смуту въ стран, возводя обвиненія на одного изъ монаховъ, извстнаго всмъ своею благочестивою жизнью. Имя брата Горгія не было упомянуто; но, начиная съ этого дня, въ газетахъ почти ежедневно стали появляться подобныя же статьи; понемногу вс измышленія клерикаловъ были опубликованы, причемъ попутно приведены были вс возраженія, которыхъ слдовало ожидать отъ Давида; человкъ этотъ еще молчалъ, но они уже предугадывали, какъ онъ поведетъ дло, и потому имъ важно было заране погубить его. Отрицалось безусловно все: братъ Горгій не могъ очутиться передъ окномъ Зефирена; были свидтели, подтверждавшіе фактъ, что онъ въ половин одиннадцатаго уже вернулся въ общину; подпись на прописи никакъ не могла принадлежать ему, и эксперты недаромъ безусловно признали почерк и манеру росчерка Симона. Но съ тхъ поръ, разумется, прошло немало времени. Дло объяснялось очень просто. Симонъ очень легко раздобылъ себ листокъ прописей и скопировалъ росчеркъ брата съ тетради Зефирена. Затмъ, зная, что на всхъ прописяхъ бывала приложена печать, онъ оторвалъ уголъ съ чисто дьявольскимъ лукавствомъ, чтобы обвинить убійцу въ преднамренномъ преступленіи. И вс эти козни были вызваны желаніемъ навлечь подозрніе на смиреннаго служителя Божія, снять съ себя вину, возбудить ненависть къ церкви. Эта нелпая исторія, повторяемая ежедневно на столбцахъ утренней газеты, не замедлила произвести должное дйствіе на отуплыхъ подписчиковъ, отравленныхъ ложью.
