Въ самомъ начал, однако, къ этой исторіи отнеслись съ нкоторымъ недовріемъ; по городу носились совсмъ иные толки, и казалось, что самъ братъ Горгій въ чемъ-то неосторожно проговорился. До сихъ поръ оставаясь въ тни, эта странная личность вдругъ предстала передъ всми въ полномъ освщеніи. Отецъ этого самаго Горгія, Жанъ Плюме, былъ сначала браконьеромъ, но графиня де-Кедевиль, прежняя владтельница помстій Вальмари, почему-то назначила его лсничимъ; матери же своей онъ не видалъ въ глаза: это была какая-то лсная бродяга, которую подняли однажды въ лсу; она родила ребенка и потомъ исчезла… Мальчику шелъ двнадцатый годъ, когда отецъ его былъ убитъ наповалъ однимъ изъ своихъ прежнихъ товарищей-браконьеровъ. Жоржъ остался въ Вальмари; графиня была къ нему очень расположена и всегда смотрла на него, какъ на товарища своего внука Гастона. Жоржъ, разумется, отлично зналъ вс подробности внезапной кончины молодого человка во время прогулки со своимъ воспитателемъ, отцомъ Филибеномъ, а также и вс т событія, которыя послдовали за смертью послдней представительницы рода Кедевиль, принесшей свои помстья въ даръ своему духовному отцу Крабо. Съ тхъ самыхъ поръ оба іезуита непрестанно удляли ему свое вниманіе, и только благодаря ихъ стараніямъ онъ постригся въ монахи, такъ какъ поговаривали о какихъ-то серьезныхъ препятствіяхъ; эти толки и побуждали злые языки подозрвать, что оба старца и стснявшій ихъ юноша замшаны въ одно общее темное дло. Въ силу этого клерикалы при всякомъ удобномъ случа выставляли брата Горгія, какъ человка необычайно сильной вры, отмченнаго благодатью Божіей. Въ немъ жила та суровая, твердая вра въ грознаго Судію, въ руки котораго всецло отдаетъ себя человкъ — слабое существо, вчно подвластное грху. Богъ одинъ царитъ надъ всми; церковь является на земл носительницей его мщенія, и вс люди должны преклоняться передъ нею въ безмолвной покорности, до самаго дня всеобщаго воскресенія, когда наступитъ небесное блаженство. Братъ Горгій часто впадалъ въ искушеніе, но онъ всегда приносилъ самое горячее раскаяніе въ своихъ грхахъ, билъ себя въ грудь кулаками, падалъ ницъ и молился до изнеможенія; исповдь облегчала его душу: онъ вставалъ спокойный, свтлый, съ чистою совстью. Онъ искупилъ свой грхъ; за нимъ не оставалось боле никакихъ провинностей, пока новое искушеніе не вовлекало его бренное тло опять въ какой-нибудь грхъ. Мальчикомъ онъ бгалъ по лсамъ, занимался грабежомъ и не давалъ проходу двицамъ. Поздне, поступивъ въ монастырь, онъ поражалъ всхъ своею язвительностью и суровостью; когда монахи длали ему выговоръ за какую-нибудь слишкомъ грубую выходку, онъ отвчалъ: «Кто на свт не гршенъ? Кто не нуждается въ прощеніи?» Онъ и забавлялъ ихъ, и приводилъ въ трепетъ, изумляя всхъ искренностью своего раскаянія; бывали случаи, когда онъ налагалъ на себя восьмидневный постъ и носилъ на тл власяницу, утыканную гвоздями. Это самобичеваніе и послужило причиной, почему начальствующіе монахи всегда его отличали передъ другими, признавая въ немъ человка, глубоко врующаго, умющаго искупать свои грхи тяжелыми наказаніями.
