Вс горожане испытывали такое тревожное настроеніе, какъ будто на улицахъ были повсюду подведены мины, и шайки злодевъ, враговъ Франціи и церкви, готовились, по данному изъ-за границы знаку, взорвать вс дома на воздухъ. Мэръ Филисъ въ одномъ изъ засданій муниципальнаго совта позволилъ себ сдлать намекъ на угрожающую городу опасность и упомянулъ даже о какой-то таинственной еврейской касс, куда деньги стекаются со всхъ сторонъ, и что этя суммы, предназначенныя для дьявольскаго предпріятія, достигаютъ уже нсколькихъ милліоновъ. Затмъ онъ уже началъ дйствовать гораздо опредленне, стараясь подорвать довріе къ работ Марка Фромана, котораго они до сихъ поръ никакъ не могли смстить съ должности. Онъ ни на минуту не прекращалъ своихъ преслдованій и надялся, что теперь наконецъ ему удастся принудитъ инспектора академіи произвести съ нимъ короткую расправу. Статьи, появившіяся въ «Маленькомъ Бомонц», взволновали умы. Всмъ былъ извстенъ фактъ, что въ дом госпожъ Миломъ, которыя содержали писчебумажную лавочку, найденъ какой-то документъ; но одни толковали, что документъ этотъ — вторая поддлка Симона, другіе — что это несомннная улика, доказательство преступности отца Крабо. Достоврно было только одно: генералъ Жарусъ нанесъ новый визитъ своей внучк, матери Виктора, этой бдной родственниц, о существованіи которой онъ такъ мало заботился. Очевидцы разсказывали, какъ однажды утромъ онъ насильно ворвался въ ея маленькую лавочку и спустя полчаса вышелъ оттуда весь красный. Результатомъ этого внезапнаго посщенія надо было признать немедленный отъздъ на югъ госпожи Александръ и ея сына Себастіана, только что оправившагося отъ тяжелой тифозной горячки; лавочкой стала завдывать госпожа Эдуардъ вмст съ сыномъ Викторомъ; къ полному удовольствію покупателей-клерикаловъ, она объясняла, что отъздъ ея родственницы былъ вызванъ заботою матери о здоровь ребенка; но она, впрочемъ, немедленно попросила бы ее вернуться въ виду интересовъ торговли, еслибы свтской школ суждено было выйти побдительницей изъ предстоящей борьбы.
Подъ шумъ этихъ предвстниковъ надвигающейся грозы Маркъ прилагалъ вс старанія, чтобы выполнить какъ можно лучше свои обязанности учителя. Дло Симона находилось теперь въ рукахъ Давида, и онъ ждалъ только момента, когда ему будетъ дана возможность выступить въ качеств свидтеля. Никогда еще не отдавался Маркъ такъ всецло своему классу, этимъ дтямъ, изъ которыхъ онъ старался выработать людей мысли и сердца; казалось, что призваніе его, дававшее ему возможность принять дятельное участіе въ исправленіи самой чудовищной несправедливости настоящаго вка, еще сильне разжигало въ немъ горячее желаніе послужить на общее благо людей. Въ присутствіи Женевьевы онъ, по возможности, избгалъ затрагивать вопросы, возбуждавшіе между ними разногласіе; онъ былъ съ нею въ высшей степени нженъ и длалъ видъ, что все его вниманіе поглощено мелкими заботами повседневной жизни. Но каждый разъ, когда жена возвращалась отъ бабушки, онъ замчалъ, что она была особенно разстроена, нетерплива; недовольство противъ него росло, мысли, очевидно, путались отъ безчисленныхъ исторій, разсказываемыхъ его противниками. Уклоняться отъ размолвокъ становилось все трудне; ссоры обострялись и отравляли ихъ жизнь.
Однажды вечеромъ разразилась цлая буря; причиной явилась несчастная кончина Феру. Въ теченіе дня Маркъ узналъ страшную новость: Феру оказалъ неповиновеніе сержанту, и тотъ однимъ выстрломъ изъ револьвера уложилъ его на мст. Маркъ навстилъ вдову и засталъ ее въ страшномъ гор, среди ужасной нищеты; женщина молила о смерти и для себя, и для своихъ двухъ младшихъ дочерей и надялась, что она сжалится надъ ними также, какъ сжалилась раньше надъ ея старшею дочерью. Развязка драмы являлась совершенно естественной: учитель-бднякъ, всми презираемый, доведенный притсненіями до открытаго возмущенія, лишенный мста, спасается бгствомъ, чтобы уйти отъ платежа своего долга, отчасти уже уплаченнаго служеніемъ въ школ, затмъ, измученный, истощенный голодомъ, является на отчаянный призывъ семьи и кончаетъ свое существованіе не лучше бшеной собаки, вдали отъ родины, подъ знойнымъ небомъ пустыни, среди суровой дисциплины военно-исправительныхъ ротъ. И при вид этой рыдающей женщины и ея обезумвшихъ отъ горя дтей, при вид этихъ жалкихъ существъ, обреченныхъ соціальными условіями жизни на врную смерть, Маркъ ощутилъ, какъ все его чувство братской любви къ ближнему взываетъ о мщеніи.
Онъ не могъ успокоиться до самаго вечера, не выдержалъ и заговорилъ о случившемся съ Женевьевой, которая не успла еще удалиться изъ общей комнаты въ смежную небольшую комнатку, служившую ей отдльной спальней.
— Ты знаешь ужасную новость? Во время послдняго возстанія въ Алжир какой-то офицеръ застрлилъ несчастнаго Феру.
— А-а!
