Волненіе въ город достигло своего апогея. На слдующій день посл нахожденія уголка среди бумагъ отца Филибена даже на самыхъ горячихъ защитниковъ клерикаловъ напали уныніе и отчаяніе. Казалось, что теперь длу грозитъ полная неудача, и въ «Маленькомъ Бомонц» появилась статья, строго осуждавшая поступокъ отца-іезуита. Но черезъ два дня партія снова пріободриласъ; та же самая газета ухитрилась возвести воровство и ложь отца Филибена въ святое дло; этотъ монахъ оказывался героемъ и мученикомъ. Къ стать былъ приложенъ его портретъ съ сіяніемъ вокругъ головы, украшенный пальмовыми втвями. О немъ вдругъ сложилась легенда: въ одномъ изъ заброшенныхъ монастырей, среди дремучихъ лсовъ, гд-то далеко въ Апенинахъ, монахъ-затворникъ приноситъ себя въ жертву за грхи людей; онъ носитъ власяницу и проводитъ дни и ночи въ молитв; въ город появились листки, на которыхъ съ одной стороны находилось изображеніе колнопреклоненнаго монаха, а на другой — молитва, силою которой отпускались грхи. Раздавшійся голосъ обвиненія, направленный противъ брата Горгія, пробудилъ въ клерикалахъ ршимость къ отчаянной атак; они были уврены, что побда еврея была бы равносильна паденію конгрегаціи, роковому удару, нанесенному прямо въ сердце ихъ партіи. Вс антисимонисты стали на ноги, еще боле ожесточенные, непримиримые. Снова началась въ округ та же борьба; и въ Мальбуа, и въ Бомон населеніе рзко длилось на людей свободомыслящихъ, приверженцевъ правды и справедливости, стремившихся къ развитію, и на сторонниковъ реакціи, почитателей застоя, которые умышленно поддерживали его, врили въ карающую силу и старались спасти свтъ, прибгая къ оружію и клерикализму. Въ Мальбуа снова возникли ожесточенные споры между членами городского совта по поводу школьнаго учителя; ссоры происходили также между отдльными семьями; ученики Марка и воспитанники братьевъ, выходя на улицу, бросали другъ въ друга камнями на площади Революціи. Но боле всхъ было взволновано высшее общество Бомона; вс дйствующія лица перваго процесса испытывали невыразимую тревогу, и члены городского управленія, и судьи, и даже простые статисты этой драмы боялись, какъ бы при раскрытіи давно похороненнаго дла ихъ не поставили въ неловкое положеніе. Въ то время, какъ Сальванъ и Маркъ при каждой встрч испытывали чувство радости, очень многіе проводили безсонныя ночи въ страх, что ихъ скоро потребуютъ къ отвту призраки прошлаго. Выборы были уже не за горами, и политическіе дятели дрожали за участь своихъ кандидатуръ: радикалъ Лемарруа, бывшій мэръ, до сихъ поръ всегда спокойный за свою кандидатуру, съ ужасомъ смотрлъ на возрастающую популярность Дельбо; любезный Марсильи, выжидавшій все время случая для своей побды, терялъ почву и не зналъ, какой стороны ему держаться; депутаты и сенаторы-реакціонеры, во глав со свирпымъ Гекторомъ де-Сангльбефомъ, готовились къ отчаянному сопротивленію, чувствуя, что надвигающаяся гроза можетъ ихъ уничтожить. Не меньшее безпокойство замчалось и въ административныхъ учрежденіяхъ, и въ университет: префектъ Энбизъ жаловался на невозможность потушить дло; ректоръ Форбъ срывалъ свой гнвъ на инспектор академіи Де-Баразер, который одинъ среди всеобщаго волненія сохранялъ спокойствіе и веселость, въ то время, какъ директоръ Депеннилье съ такимъ же азартомъ сносился съ клерикалами, съ какимъ люди бросаются въ воду, а инспекторъ Морезенъ, испуганный ходомъ событій, готовъ былъ сдлаться даже франкмассономъ. Но гд было настоящее смятеніе, такъ это въ судебномъ мір: разв пересмотръ стараго процесса нельзя было назвать новымъ процессомъ противъ прежнихъ судей, и если дло дйствительно пересмотрятъ, сколько опасныхъ разоблаченій предстояло для нихъ! Судебный слдователь Дэ, человкъ честный, но вчно преслдуемый неудачею, до сихъ поръ испытывавшій угрызенія совсти, за то, что покривилъ душою въ угоду честолюбію своей жены, отправлялся въ зданіе суда мрачный и безмолвный. Въ противоположность ему, бойкій прокуроръ республики Рауль де-ла-Биссоньеръ приходилъ въ судъ въ самомъ хорошемъ настроеніи духа; но за этою изумительною веселостью чувствовалось мучительное желаніе скрыть отъ постороннихъ свою внутреннюю тревогу. Что же касается предсдателя Граньона, боле другихъ замшаннаго въ этомъ дл, то онъ какъ-то вдругъ состарлся: лицо его опухло и приняло тулое выраженіе; спина согнулась точно отъ какой-то невидимой тяжести; походка его стала вялой; когда онъ чувствовалъ на себ чей-либо взоръ, онъ выпрямлялся и бросалъ косые взгляды. Жены всхъ этихъ господъ снова принялись устраивать изъ своихъ салоновъ разсадники интригъ, всевозможныхъ сдлокъ, самой ярой пропаганды. Отъ буржуазныхъ семей безуміе передавалось прислуг, отъ прислуги — торговцамъ, отъ торговцевъ — рабочимъ; оно заражало все населеніе и въ бшеномъ вихр увлекало всхъ и все.
