Внезапно Марку стало яснымъ единственное спасительное ршеніе задачи: необходимо дать женщин образованіе, сдлать ее своимъ равноправнымъ другомъ и товарищемъ, потому что только свободная женщина можетъ завершить освобожденіе мужчины.
Въ то самое время, когда Маркъ, нсколько успокоившись, мысленно готовился къ предстоящей ему борьб, онъ услыхалъ, какъ вернулась Женевьева; онъ поспшно вошелъ въ домъ и засталъ ее въ класс, слабо освщенномъ умирающимъ днемъ. Высокая, стройная, несмотря на свою полную фигуру, стояла она въ комнат; вся поза ея выражала такой дерзкій вызовъ, глаза сверкали такимъ гнвомъ, что онъ сразу почувствовалъ надвигающуюся страшную бурю.
— Ну, что-жъ? — спросила она его рзко. — Ты доволенъ?
— Доволенъ? Чмъ, моя дорогая?
— А-а! Ты еще не знаешь… Такъ, значитъ, я имю честь первая сообщить теб великую новость…. Ваши геройскія усилія увнчаны успхомъ, — только что получена депеша: кассаціонный судъ ршилъ пересмотръ дла.
У Марка вырвался крикъ безумной радости, онъ какъ будто даже не обратилъ вниманія на дкую иронію, съ какою ему было объявлено это торжественное извстіе.
— Такъ, значитъ, есть еще правосудіе! Невинный не будетъ дольше страдать!.. Но врно ли это извстіе?
— Да, да, совершенно врно; мн сообщили его честные люди, которымъ и была прислана депеша. Радуйся, радуйся, — теперь ваше мерзкое дло доведено до конца!
Не трудно было догадаться, что волненіе Женевьевы является лишь отзвукомъ той бурной сцены, которая разыгралась въ ея присутствіи у бабушки. Какой-нибудь духовный чинъ, священникъ или монахъ, одинъ изъ клевретовъ отца Крабо, явился въ домъ и сообщилъ ужасное извстіе, смутившее всю партію клерикаловъ.
Маркъ, упорно не желая вдумываться въ состояніе Женевьевы, радостно протянулъ къ жен руки.
— Благодарю: ты лучшій встникъ, какого я могъ бы себ представить. Обними меня!
Женевьева съ выраженіемъ ненависти отстранила его руки.
— Тебя обнять? За что? За то, что ты совершилъ гнусный поступокъ, за то, что ты теперь радуешься преступной побд надъ религіей? Ты губишь свою родину, свою семью, самого себя, забрасываешь ихъ грязью для того, чтобы спасти поганаго жида, изверга, какого не видлъ еще свтъ!
Стараясь оставаться нжнымъ, онъ попробовалъ ее успокоить.
— Послушай, дорогая, не говори этого. Ты была прежде такая разсудительная, такая добрая, — какъ можешь ты повторять подобный вздоръ? Неужели правда, что чужое заблужденіе настолько заразительно, что можетъ помрачить самый ясный разсудокъ?.. Подумай! Ты знаешь все дло; Симонъ не виновенъ; оставить его въ каторг было бы вопіющею несправедливостью, медленной отравой, которая привела бы націю къ гибели.
— Нтъ, нтъ! — воскликнула она въ какомъ-то священномъ восторг. — Симонъ виновенъ: приговоръ былъ произнесенъ безпристрастно, — его обвинили люди, извстные своею безупречною жизнью; они и теперь уврены въ его виновности; для того, чтобы признать его невиновнымъ, надо было бы перестать врить въ религію, допустить, что самъ Богъ можетъ ошибаться. Нтъ, нтъ! Онъ долженъ остаться на каторг; въ тотъ день, когда его выпустятъ на волю, на земл не останется ничего достойнаго уваженія и почитанія.
Понемногу Маркъ началъ терять самообладаніе.
— Я не понимаю, какъ можемъ мы расходиться во взглядахъ въ такомъ ясномъ вопрос о правд и справедливости? Есть только одна истина, есть только одна справедливость; ихъ опредляетъ наука, которая работаетъ на пользу разумной солидарности.
Женевьева также не могла скрыть своего раздраженія.
— Объяснимся наконецъ, какъ слдуетъ; вдь ты хочешь уничтожить все то, чему я поклоняюсь.
— Да, — крикнулъ онъ, — я веду борьбу съ католицизмомъ: я возстаю противъ односторонняго обученія въ конгрегаціонныхъ школахъ, противъ ханжества духовенства, противъ извращенія религіи, противъ губительнаго вліянія на ребенка и женщину, — признаю его вреднымъ для общественнаго строя. Католичество — вотъ тотъ врагъ, котораго намъ прежде всего слдуетъ убрать съ дороги. Важне вопроса соціальнаго, важне вопроса политическаго — вопросъ религіозный; онъ всему преграждаетъ путъ. Мы не сдлаемъ ни шага впередъ, если мы не уничтожимъ суеврій, которыя отравляютъ умы, убиваютъ души… Запомни это хорошенько! Вотъ т причины, которыя побуждаютъ меня удержать нашу Луизу отъ сношеній съ клерикалами. Иначе я не исполнилъ бы своего долга, я очутился бы въ полномъ противорчіи со своими идеалами; мн пришлось бы на другой же день оставить эту школу, прекратить обученіе чужихъ дтей, такъ какъ я не имлъ бы ни права, ни силы указать моему собственному ребенку путь къ истин, единой чистой, единой прекрасной… Не жди отъ меня уступокъ: наша дочь, когда ей исполнится двадцать лтъ, разсудитъ сама, какъ ей слдуетъ поступить.
