Лишь только кассаціонный судъ приступилъ къ изслдованію дла, Давидъ и Маркъ поршили однажды вечеромъ въ темной лавочк Лемановъ, что отнын будетъ благоразумне всего не обнаруживать ничмъ своего волненія и держаться по возможности въ сторон. Теперь, когда просьба о пересмотр дла была уважена, эта большая радость, эта большая надежда пріободрила всю семью. Если судъ добросовстно разберетъ дло, невинность Симона непремнно будетъ доказана; признаніе подсудимаго невиновнымъ становилось очевиднымъ; достаточно будетъ, если они останутся насторож и будутъ внимательно слдить за ходомъ дла, не подавая виду, что они сомнваются въ искренности, добросовстности самыхъ высшихъ представителей власти. Только одна забота мшала этимъ бднякамъ предаваться вполн своей радости: приходили недобрыя всти о здоровь Симона; неужели ему суждено умереть, не дождавшись своего оправданія? Судъ объявилъ, что, ране формальнаго постановленія приговора, Симону нельзя вернуться во Францію, а дло между тмъ грозило затянуться на нсколько мсяцевъ. Но Давидъ, несмотря ни на что, не терялъ надежды и твердо врилъ, что необычайная выносливость брата не измнитъ ему и теперь. Онъ слишкомъ хорошо зналъ своего брата и успокаивалъ родителей, заставлялъ ихъ даже смяться, разсказывая о томъ времени, когда они росли вмст; онъ сознавался, какъ нкоторыя черты своего характера Симонъ сумлъ передать и ему; онъ отмчалъ его изумительную силу воли и постоянныя заботы о сохраненіи своего личнаго достоинства и о счастіи своихъ ближнихъ. Итакъ, въ этотъ вечеръ было ршено не проявлять впередъ ни тревоги, ни нетерпнія, словно имъ уже удалось одержать побду.
Съ той поры Маркъ совершенно отдался занятіямъ въ школ; онъ весь принадлежалъ своимъ ученикамъ, работая съ искреннимъ самопожертвованіемъ, которое точно усиливалось въ немъ подъ вліяніемъ невзгодъ и душевныхъ мученій. Во время классовъ, находясь среди учениковъ, представляя собою ихъ старшаго товарища, стараясь подлиться съ ними насущнымъ хлбомъ знанія, открыть имъ путь къ истин, онъ на время забывалъ свои муки, и боль сердечной раны немного утихала. Но вечеромъ, оставаясь одинъ въ своемъ мрачномъ жилищ, лишенный любви, онъ впадалъ въ страшное отчаяніе и невольно задавалъ себ вопросъ, хватитъ ли у него силъ перенести тяжелыя послдствія своего разрыва съ женой. Единственной утхой ему служила Луиза; и все-таки, когда зажигалась лампа, и они садились за ужинъ, они подолгу молчали; каждый изъ нихъ сознавалъ свое безутшное горе, утрату жены, матери, которой они не могли позабыть. Они старались стряхнуть съ себя эту тоску, пробовали болтать о событіяхъ дня, — но потомъ разговоръ невольно переходилъ на дорогое существо, и они говорили только о ней; садились рядомъ, брали другъ друга за руки, словно желая согрться въ своемъ одиночеств. Вс вечера оканчивались одинаково: двочка сидла у отца на колняхъ, обнимая его одной рукой за шею; оба плакали и тосковали при печальномъ свт лампы. Жилище было мертво: Женевьева унесла отсюда съ собою жизнь, тепло и свтъ.
Между тмъ Маркъ не сдлалъ ничего, чтобы принудить Женевьеву вернуться. Онъ не хотлъ воспользоваться своимъ законнымъ правомъ. Мысль о скандал, о публичномъ судебномъ разбирательств была для него невыносима; онъ избгалъ попасть въ западню, разставленную похитителями его жены въ прямомъ разсчет на семейную драму, какъ на средство къ увольненію его отъ мста, не только потому что боялся скандала, но и потому, что возлагалъ всю свою надежду на всемогущую силу любви. Женевьева одумается и вернется къ семь. Больше всего ему не врилось, чтобы она оставила у себя ребенка; какъ только онъ родится, она принесетъ его домой, такъ какъ онъ принадлежитъ имъ обоимъ. Если въ ней умерла супружеская любовь, то никому не удастся убить въ ней материнство; такимъ образомъ, вернувшись въ домъ, она останется возл ребенка. Теперь приходилось ждать не боле мсяца, — она вскор должна была разршиться отъ бремени. Останавливаясь на этой мысли, сначала какъ на простомъ утшеніи, онъ понемногу внушилъ себ, что это случится непремнно; онъ жилъ ожиданіемъ ея родовъ, какъ будто этимъ событіемъ должны были окончиться ихъ муки. Натура честная, онъ не желалъ отрывать дочь отъ матери — и каждый четвергъ и воскресенье посылалъ Луизу къ Женевьев, въ домъ ея бабушки, госпожи Дюпаркъ, мрачный и сырой, гд жили благочестивые люди, но который принесъ ему уже немало горя. Быть можетъ, совершенно безсознательно, онъ находилъ въ этихъ посщеніяхъ дочери послднюю утху; он служили доказательствомъ, какъ трудно ему порвать вс сношенія, какъ хочется ему удержать хоть какую-нибудь связь съ отсутствующей женой. Каждый разъ, возвращаясь посл своего визита къ матери, двочка могла ему сообщить хоть что-нибудь про Женевьеву; и въ т вечера, когда она днемъ проводила нсколько часовъ съ матерью, отецъ дольше удерживалъ ее на рукахъ, разспрашивая ее, сгорая отъ нетерпнія поскоре узнать, что она скажетъ.
— Дитя мое, какою нашла ты ее сегодня? Смется ли она, довольна ли? Играла ли она съ тобой?
