— Отойди отъ двери, — повторила она рзко. — Пойми, что ршеніе мое непоколебимо. Вдь не хочешь же ты скандала? Онъ не принесъ бы теб никакой пользы: теб отказали бы отъ мста, и ты былъ бы лишенъ возможности продолжать то, что ты называешь своимъ дломъ; у тебя отняли бы этихъ дтей, которыхъ ты предпочелъ мн, и изъ которыхъ, благодаря твоему ученью, выйдутъ разбойники… Продолжай, продолжай! Жалй себя, береги себя для твоей проклятой школы и позволь мн вернуться къ моему Богу, который еще нашлетъ на тебя кару.
— О бдная женщина! — пробормоталъ Маркъ чуть слышно, съ болью въ сердц,- это не ты говоришь со мною: я знаю, жалкіе люди употребляютъ тебя, какъ смертоносное орудіе; я хорошо узнаю ихъ рчи; я отлично знаю ихъ пламенное желаніе увидть меня лишеннымъ мста, мою школу закрытой, мое дло убитымъ. Имъ мшаетъ въ моемъ лиц другъ правосудія, — не такъ ли? Имъ хотлось бы уничтожить этого защитника Симона, невинность котораго онъ стремится обнаружить… Ты права, — я вовсе не желаю скандала: онъ порадовалъ бы слишкомъ многихъ.
— Такъ дай же мн уйти, — сказала она, все еще не оставляя своего упорства.
— Сейчасъ… Но прежде всего знай, что я тебя люблю попрежнему, даже еще больше; люблю, какъ больного ребенка, страдающаго одною изъ самыхъ заразительныхъ горячекъ, леченіе котораго идетъ такъ медленно. Но я не теряю надежды: ты, въ сущности, натура здоровая и добрая, разсудительная и любящая, — придетъ время, и ты проснешься отъ кошмара… Мы прожили вмст почти четырнадцать лтъ; возл меня ты стала женщиною, женою и матерью, и если я и не сумлъ тебя перевоспитать, то я все-таки заронилъ въ твою душу слишкомъ много новаго, чтобы оно не дало себя знать… Ты ко мн вернешься, Женевьева!
Она насмшливо захохотала.
— Едва ли!
— Да, ты ко мн вернешься, — повторилъ онъ твердымъ голосомъ, — когда узнаешь истину; любовь, которую ты питала ко мн, довершитъ остальное; ты — нжная, ты неспособна на долгую несправедливость… Я никогда не насиловалъ твоихъ убжденій, я всегда уважалъ твою волю; обратись же къ своему безумію, извдай его до основанія, такъ какъ иного средства излечить тебя отъ него не существуетъ.
Онъ отошелъ отъ двери; онъ уступилъ ей дорогу. Казалось, она переживала минуту колебанія; въ дорогое сердцу жилище проникали тьма и холодъ; домашній очагъ погасъ. Лица ея нельзя было разглядть, но слова мужа тронули эту женщину. Она ршилась сказать еще слово и внезапно крикнула сдавленнымъ голосомъ:
— Прощайте!
Луиза, плакавшая все время въ темномъ углу класса, бросилась къ матери и хотла, въ свою очередь, помшать ей уйти.
— О мама, ты но можешь насъ оставить! Мы любимъ тебя такъ крпко, мы хотимъ теб только счастья!
Дверь захлопнулась. Послышались торопливые удаляющіеся шаги, и вдали замеръ послдній крикъ:
— Прощайте, прощайте!
Луиза, вздрагивая отъ рыданій, прижалась къ отцу, и они долго плакали вмст, опустившись на классную скамейку. Понемногу ночной сумракъ совершенно сгустился; въ темномъ класс слышны были рыданія покинутыхъ. Въ тишин пустого дома еще сильне чувствовались скорбь и безпомощность несчастныхъ. Отсюда ушла жена и мать; ее украли у мужа и у ребенка, чтобы измучить ихъ, повергнуть въ отчаяніе. Маркъ ясно понялъ, къ чему была направлена вся эта долгая подпольная интрига, все это искусное лицемріе: у него отняли горячо любимую Женевьеву, и сердце его обливалось кровью; врагамъ хотлось во что бы то ни стало сломить его, толкнуть на какой-нибудь рзкій шагъ, который погубилъ бы и его самого, и его дло. Но у него достало силы принять эту пытку; никто на свт не узнаетъ той муки, которую онъ переживалъ, такъ какъ никто не видлъ его горя, когда онъ, оставшись вдвоемъ со своей дочкой, единственнымъ близкимъ ему существомъ, рыдалъ, какъ безумный, въ опустломъ темномъ дом, содрогаясь отъ ужаса, что и ее могутъ у него отнять.
Немного поздне, въ тотъ же самый вечеръ, у Марка были назначены занятія для взрослыхъ; зажжены были четыре газовыхъ рожка, — классъ освтился и наполнился народомъ. Многіе изъ его бывшихъ учениковъ, рабочіе, мелкіе торговцы очень охотно посщали эти курсы исторіи, географіи и естественныхъ наукъ. Маркъ, стоя за своей каедрой, занимался съ ними въ продолженіе полутора часа, говорилъ очень ясно, опровергая заблужденія, стараясь внести въ эти затемненные умы хоть немного свта. Страшныя муки терзали его душу: домашній очагъ былъ разрушенъ, уничтоженъ; сердце ныло объ утраченной любви, о потер жены, которой онъ не увидитъ больше въ этомъ холодномъ дом, согртомъ прежде ея ласкою. Но онъ съ мужествомъ настоящаго героя продолжалъ свое дло.
