— Нтъ, отецъ, нтъ… Ты вдь знаешь, что она давно уже перестала со мною играть. Здсь она была все-таки повеселе, но теперь я нахожу ее ужасно печальною, точно она больна.
— Больна?
— Не такъ, чтобы лежать въ постели, — она, напротивъ, ни минуты не можетъ усидть спокойно на мст.- но руки у нея горятъ, словно въ лихорадк.
— И что же вы длали, дитя мое?
— Мы ходили къ вечерн, какъ всегда по воскресеньямъ. Потомъ мы вернулись домой ужинать. Тамъ былъ сегодня какой-то монахъ, — я видла его въ первый разъ: онъ — миссіонеръ и разсказывалъ про дикарей.
Отецъ на минуту прервалъ свои разспросы: ему было горько, обидно, но онъ не хотлъ ни осуждать матери въ присутствіи дочери, ни внушать ей непослушанія. Затмъ онъ тихо спрашивалъ дочь:
— А про меня она ничего не говорила?
— Нтъ, нтъ, отецъ… Въ этомъ дом никто не говоритъ про тебя; а такъ какъ ты просилъ меня не упоминать о теб первой, то выходитъ, какъ будто тебя не существуетъ.
— Но, скажи, бабушка не обращается съ тобою грубо?
— Нтъ, она на меня даже не смотритъ, и я этимъ очень довольна: я боюсь ея глазъ, особенно если она начнетъ меня журить… Зато бабушка Бертеро — премилая, въ особенности когда мы остаемся съ нею вдвоемъ. Она даетъ мн гостинцы, беретъ меня на руки и крпко-крпко обнимаетъ.
— Бабушка Бертеро?
— Что-жъ тутъ удивительнаго? Она даже сказала мн, что я должна тебя очень любить. Это единственный человкъ, который говоритъ со мною про тебя.
И снова отецъ умолкалъ, остерегаясь, какъ бы не открыть ребенку слишкомъ рано веей горькой правды жизни. Онъ и раньше подозрвалъ, что печальная, молчаливая госпожа Бертеро, въ былые годы очень счастливая въ своемъ супружеств, потерявъ мужа, немало тяготилась строгими правилами своей матери, госпожи Дюпаркъ. Онъ чувствовалъ, что могъ бы найти въ ней врнаго союзника, но настолько разбитаго, что у него едва ли хватило бы храбрости заговорить и дйствовать.
— Такъ будь же съ нею поласкове, — заключалъ онъ. — Мн кажется, что, хоть она и не говоритъ объ этомъ, но и у нея есть горе… Слдующій разъ обними свою мать за насъ обоихъ: она должна почувствовать въ твоей ласк и долю моей нжности.
— Хорошо, отецъ.
Такъ проходили въ этомъ осиротломъ дом тихіе вечера, полные горькой прелести. Когда въ воскресенье дочь приносила какое-нибудь недоброе извстіе, что у матери мигрень, что она очень нервна, онъ до слдующаго четверга не находилъ себ покоя. Онъ понималъ, что означало это нервное состояніе, и его охватывалъ ужасъ, что несчастная женщина готова подчиниться самому безсмысленному фанатизму. Если же въ слдующій четвергъ дочь сообщала ему, что мать улыбнулась, спрашивая про ихъ котенка, надежда его оживала, онъ чувствовалъ себя успокоеннымъ и самъ улыбался отъ радости. И снова онъ готовъ былъ ждать дорогое существо; жена должна была вернуться къ нему съ новорожденнымъ младенцомъ на рукахъ.
Въ скоромъ времени посл ухода Женевьевы мадемуазель Мазелинъ силою обстоятельствъ сдлалась закадычнымъ другомъ Марка и Луизы. Почти каждый вечеръ, окончивъ свои занятія, она отводила двочку домой и старалась быть по возможности полезной въ осиротломъ хозяйств. Квартиры учителя и учительницы находились почти рядомъ, — ихъ раздлялъ только небольшой дворъ, а принадлежавшіе имъ садики сообщались даже особенной калиткой. Отношенія ихъ становились все искренне, въ особенности благодаря той огромной симпатіи, которую Маркъ питалъ къ этой достойной, удивительной женщин. Уже ране, въ Жонвил, онъ научился уважать ея умъ, свободный отъ предразсудковъ, ея стремленіе дать своимъ ученицамъ основательное знаніе, облагородить ихъ сердца. Теперь, посл ея перевода въ Мальбуа, онъ проникся къ ней самымъ нжнымъ чувствомъ товарища; она представляла для него идеалъ женщины-воспитательницы, наставницы, вполн способной подготовить молодое поколніе къ новой жизни. Онъ былъ глубоко убжденъ, что прогрессъ можетъ быть осуществленъ лишь въ томъ случа, если женщина явится настоящею помощницею мужчины; возможно, что она даже опередитъ его на пути къ счастливому будущему. Какъ отрадно было встртить хоть одну такую провозвстницу, умную, простую, добрую, исполняющую свой подвигъ спасенія изъ чувства человколюбія! Для Марка эта учительница во время его семейной драмы явилась кроткимъ другомъ, который внушалъ ему бодрость, терпніе и надежду.
