— Но вдь вы совершили преступленіе! Ребенка нельзя крестить безъ вдома отца; его нельзя отнимать у отца такимъ воровскимъ образомъ… Женевьева, Женевьева! Съ какою материнскою нжностью кормила она Луизу, и теперь она не будетъ сама кормить своего крошечнаго Климента!
Все еще прекрасно владя собою, госпожа Дюпаркъ испытывала злобное удовольствіе при вид его мученій; она отвтила:
— Истинная католичка всегда иметъ право окрестить своего ребенка, въ особенности если она опасается, что на него можетъ пагубно повліять безвріе отца. Допустить же, чтобы онъ остался здсь, было немыслимо, — это имло бы самыя дурныя послдствія.
Предчувствія Марка сбывались: въ ребенк этомъ видли чуть не антихриста; необходимо было окрестить и удалить его какъ можно скоре, чтобы не навлечь на себя бды. Впослдствіи его вернутъ, постараются посвятить Богу, сдлаютъ изъ него патера и тмъ самымъ предотвратятъ божественный гнвъ. Такимъ образомъ его пребываніе въ маленькомъ домик на площади Капуциновъ не ляжетъ позорнымъ пятномъ на семью; отецъ его, являясь сюда повидаться съ сыномъ, не въ состояніи будетъ осквернить это жилище; но что важне всего — мать, не имя его теперь передъ глазами, понемногу освободится отъ угрызеній совсти, что она его зачала.
Маркъ сдлалъ надъ собою неимоврное усиліе и проговорилъ спокойнымъ, ршительнымъ голосомъ:
— Я желаю видть Женевьеву.
Но госпожа Дюпаркъ съ такою же ршимостью отвтила ему:
— Вы ея не увидите.
— Я желаю видть Женевьеву, — повторилъ онъ. — Гд она? Наверху, въ своей прежней комнат? Я знаю, какъ туда пройти.
Онъ уже направился къ двери, какъ вдругъ бабушка преградила ему дорогу.
— Вы не можете ее видть, — это немыслимо… Вдь не хотите же вы убить ее, а свиданіе съ вами было бы самымъ ужаснымъ потрясеніемъ. Она чуть не умерла во время родовъ. Прошло два дня, а на ней лица нтъ, она совсмъ безъ голоса; при малйшей лихорадк она безумствуетъ, какъ сумасшедшая; ребенка пришлось унести, даже не показавъ ей… О, вы имете полное право гордиться своимъ успхомъ: небо караетъ все, къ чему вы только прикоснетесь.
Маркъ былъ не въ силахъ сдерживать доле волненіе и, желая успокоить свое наболвшее сердце, глухимъ, дрожащимъ голосомъ проговорилъ:
— Гадкая женщина! Вы даже на старости лтъ не можете порвать со своимъ упорнымъ жестокосердіемъ и стремитесь погубить все свое потомство… Ваша работа, вашъ успхъ — это наше несчастье, наша медленная смерть, съ которою мы ведемъ отчаянную борьбу. Вы способны съ невроятнымъ озлобленіемъ изнурять своихъ близкихъ до тхъ поръ, пока въ ихъ жилахъ будетъ биться хоть капля крови, пока въ нихъ будетъ замтна хоть тнь человколюбія… Что сдлали вы съ вашею дочерью? Какъ только она овдовла, вы отршили ее отъ всхъ радостей жизни, вы даже отняли у нея возможность говорить и жаловаться. И если теперь ваша внучка угасаетъ отъ того, что ее разлучили съ мужемъ и ребенкомъ, это было вашимъ желаніемъ, потому что никто, какъ вы, были орудіемъ въ рукахъ изверговъ, совершившихъ преступленіе… О, да, моя бдная, моя дорогая Женевьева, къ какой ужасной лжи прибгли для того, чтобы разлучить тебя со мною! Здсь притупили ея умъ до того, что теперь ее нельзя назвать ни женщиной, ни женой, ни матерью. Мужъ ея — дьяволъ, съ которымъ ей нельзя видться, иначе душа ея попадетъ въ адъ; ребенокъ ея — дитя грховной связи, и она обречетъ себя вчному проклятію, если дастъ ему грудь… Но знайте, что такимъ злодйствамъ будетъ положенъ конецъ. Да, правда всегда остается на сторон жизни; заря восходящаго солнца съ каждымъ днемъ разсиваетъ все больше и больше мракъ и его призраки. Вы будете побждены, я въ этомъ увренъ, и вы возбуждаете во мн не ужасъ, а скоре жалость, вы, жалкая, старая женщина, лишенная разсудка и сердца!
Госпожа Дюпаркъ слушала его съ надменнымъ спокойствіемъ, даже не стараясь его перебитъ.
— Это все? — спросила она. — Для меня не новость, что вы неуважительны. Да и гд вамъ научиться уважать сдину стараго человка, если вы отрицаете Бога!.. Но чтобы доказать вамъ, насколько вы ошибаетесь, обвиняя меня, что я держу взаперти Женевьеву, я уступаю вамъ дорогу… Ступайте къ ней, добивайте ее, если вамъ этого хочется; вы одинъ будете въ отвт за исходъ ея болзни.
Она въ самомъ дл отошла отъ двери, вернулась на свое прежнее мсто у окна и, сохраняя холодное спокойствіе, принялась снова за свое вязанье.
Съ минуту Маркъ стоялъ на мст, какъ вкопанный, не зная, на что ршиться. Повидать Женевьеву, поговорить съ нею, попробовать переубдить ее, заставить вернуться, — разв можно было на это разсчитывать въ подобную минуту? Онъ самъ понималъ, что такая попытка была бы и неумстна, и опасна. Не сказавъ ни слова на прощанье, онъ медленно направился къ двери. Но вдругъ у него мелькнула мысль, и онъ обернулся.
— Такъ какъ крошки Климента здсь нтъ, дайте мн адресъ кормилицы.
Госпожа Дюпаркъ не отвчала; ея большіе, сухіе пальцы продолжали мрнымъ движеніемъ пошевеливать спицы. — Вы не желаете дать мн адресъ кормилицы?
Послдовало опять молчаніе, посл котораго старуха наконецъ проговорила:
