— Мн незачмъ говорить вамъ адресъ. Подымитесь и спросите у Женевьевы, если вамъ такъ хочется убить несчастную.
Не помня себя отъ гнва, Маркъ въ одинъ мигъ очутился возл бабушки и крикнулъ:
— Вы должны мн немедленно дать адресъ кормилицы!
Старуха продолжала молчать и съ презрніемъ смотрла на него своими выцвтшими глазами; въ эту минуту госпожа Бертеро, страшно взволнованная, нарушила молчаніе. Въ начал ссоры она упорно держала голову опущенной надъ работой; покорившись своей участи, сдлавшись робкою, эта женщина старалась избгать какихъ бы то ни было столкновеній изъ боязни нажить себ потомъ непріятности. Но когда Маркъ началъ указывать бабушк на всю тиранію ея ханжества, когда онъ коснулся ея личныхъ страданій, которыя она перенесла въ этомъ благочестивомъ дом со времени своего вдовства, волненіе ея возросло, долго сдерживаемыя слезы хлынули изъ глазъ. Она какъ будто избавилась отъ своей робости, подняла голову, почувствовала потребность высказать свое мнніе посл столькихъ лтъ покорности. Когда она услыхала, что мать отказываетъ въ просьб несчастному человку, измученному, обездоленному, она возмутилась до глубины души и крикнула ему адресъ:
— Кормилицу зовутъ Делормъ; она живетъ въ Дербекур, близь Вальмари.
Рзкимъ движеніемъ, точно мускулы ея способны были сокращаться, какъ у молоденькой, госпожа Дюпаркъ поднялась со своего мста и, грозно взглянувъ на дочь, съ которою всегда обращалась, какъ съ двчонкой, несмотря на ея пятьдесятъ лтъ, крикнула ей:
— Кто позволилъ теб заговорить, дочь моя?.. Или ты хочешь опять быть малодушной? Неужели годы покаянія не изгладили грховности твоего замужества? Берегись, ты все еще заражена грхомъ, — я это хорошо вижу, несмотря на твою напускную покорность… Но какъ ты смла заговорить безъ моего разршенія?
Вся дрожа отъ охватившей ее нжности и состраданія, госпожа Бертеро попробовала возразить:
— Я не могла дольше молчать: сердце мое надрывается отъ боли и муки. Мы не имемъ права скрывать отъ Марка адресъ кормилицы… Да, да, то, что мы длаемъ, преступно!
— Замолчи! — крикнула яростно бабушка.
— Я говорю, что мы совершаемъ преступленіе, разлучая жену съ мужемъ и теперь разлучая ихъ обоихъ съ ребенкомъ. Мой незабвенный мужъ, мой нжный Бертеро, будь онъ живъ, ни за что не допустилъ бы такого убійства.
— Замолчи! замолчи!
Семидесятитрехлтняя старуха прокричала вторично эти слова такимъ повелительнымъ голосомъ, что дочь снова въ страх опустила свою сдую голову надъ вышиваньемъ. Наступило тяжелое молчаніе; бдная женщина вздрагивала отъ сдерживаемыхъ рыданій, и слезы одна за другою катились по ея впалымъ щекамъ.
Маркъ былъ страшно потрясенъ разыгравшейся передъ нимъ семейной драмой, о существованіи которой онъ только догадывался. Онъ почувствовалъ глубокую симпатію къ печальной вдов, сбитой съ толку боле чмъ десятилтнимъ гнетомъ материнскаго деспотизма. Если бдная женщина и не сумла защитить Женевьеву, если она и оставляла ихъ обоихъ, его и жену, на произволъ ярости бабушки, онъ прощалъ ей это малодушіе, видя, какую муку терпитъ она сама.
Затмъ госпожа Дюпаркъ продолжала спокойно:
— Вы видите, сударь, что одно ваше присутствіе даетъ поводъ къ ссор и насилію. Вы оскверняете все, къ чему бы вы ни прикоснулись; ваше дыханіе заражаетъ воздухъ, куда бы вы ни показались. Дочь моя, никогда не позволявшая себ возвышать въ моемъ присутствіи голоса, лишь только вы вошли сюда, выходитъ изъ повиновенія и оскорбляетъ мать… Ступайте, ступайте, сударь, къ вашимъ грязнымъ длишкамъ. Оставьте честныхъ людей въ поко и продолжайте работать надъ освобожденіемъ изъ каторги вашего преступнаго жида, который тамъ и сгніетъ, — я вамъ это предсказываю, потому что Богъ не допуститъ пораженія своихъ врныхъ служителей.
Маркъ, несмотря на охватившее его волненіе, не могъ удержаться отъ улыбки.
— Ахъ, наконецъ-то мы договорились! — сказалъ онъ тихо. — Вдь въ сущности все сводится къ процессу, — не такъ ли? Вамъ надо во что бы то ни стало уничтожить во мн друга, защитника Симона, приверженца справедливости, и вы хотите достигнуть этого путемъ гоненія и нравственной пытки… Можете быть уврены, что рано или поздно истина и справедливость восторжествуютъ: Симонъ вернется съ каторги, и день оправданія его настанетъ; настанетъ также и тотъ день, когда истинные виновники, обманщики, носители мрака и смерти, будутъ сметены съ лица земли!
Затмъ, обращаясь къ госпож Бертеро, погрузившейся снова въ свое обычное состояніе приниженности, онъ проговорилъ еще боле тихимъ голосомъ:
— Я жду Женевьеву; скажите ей, что я жду ее; скажите ей это, когда вы замтите, что она можетъ понять васъ. Я буду ждать ее до тхъ поръ, пока мн ее наконецъ вернутъ. Можетъ быть, пройдутъ годы, но она все-таки вернется ко мн,- я знаю… Для страданія нтъ мры; надо много, много страдать, чтобы получить удовлетвореніе и познать, что такое счастье.
