Сказавъ это, онъ ушелъ; сердце его ныло отъ перенесенной горькой обиды и въ то же время было исполнено отваги. Госпожа Дюпаркъ снова принялась за свое нескончаемое вязанье, и Маркъ почувствовалъ, какъ посл его ухода маленькій домикъ опять погрузился въ холодный полумракъ, который нагоняла на него сосдняя церковь.
Прошелъ мсяцъ. Марку было извстно, что Женевьева поправляется очень медленно. Какъ-то въ воскресенье Пелажи пришла за Луизой. Вечеромъ онъ узналъ отъ дочери, что мать уже встала съ постели, но очень худа и слаба, хотя все-таки можетъ спускаться по лстниц и обдать въ маленькой столовой. Въ немъ съ новою силою ожила надежда на возвращеніе Женевьевы; лишь только она будетъ въ состояніи пройти пшкомъ отъ площади Капуциновъ до школы, она вернется. Она наврное теперь все обдумала. и сердце ея смягчилось; онъ вздрагивалъ при малйшемъ шорох, думая, что это ея шаги. Но проходили недли, а Женевьева не возвращалась; невидимыя руки, удалившія ее изъ дома, несомннно держали на запор двери и окна, чтобы сохранить ее у себя. Маркъ сильно грустилъ, но ни на минуту не терялъ своей непоколебимой вры въ побду правды и любви. Въ эти тяжелые дни онъ находилъ истинное утшеніе, навщая какъ можно чаще маленькаго Климента, кормилица котораго жила въ хорошенькой деревушк Дербекур, среди привольныхъ луговъ Верпили и живописныхъ тополей и вербъ. Здсь онъ находилъ чудесное подкрпленіе, разсчитывая, быть можетъ, на счастливую случайность встртиться когда-нибудь у колыбели дорогого ребенка съ Женевьевой. Говорили, что она еще слишкомъ слаба и не можетъ выходить изъ дому, и потому кормилица каждую недлю носила ребенка къ матери.
Съ тхъ поръ Маркъ жилъ однимъ лишь ожиданіемъ. Скоро долженъ былъ исполниться годъ, какъ кассаціонный судъ началъ свое слдствіе, замедленное всевозможными усложненіями и новыми препятствіями, возникавшими безъ конца, благодаря усердной работ темныхъ силъ. Въ семь Лемановъ посл свтлой радости, вызванной первымъ постановленіемъ суда о разршеніи пересмотра дла, опять начали предаваться отчаянію при вид такой медлительности, въ особенности когда отъ Симона получались тревожныя всти. Кассаціонный судъ, находя преждевременнымъ вернуть Симона немедленно во Францію, все-таки увдомилъ его, что его дло пересматривается. Но какимъ вернется онъ на родину? Дождется ли онъ вообще этого вчно откладываемаго возвращенія, и не сведутъ ни его долгія мученія раньше времени въ могилу? Даже Давидъ, всегда такой спокойный, храбрый, приходилъ въ ужасъ. И не только Давидъ и Маркъ жили въ такомъ безконечно мучительномъ ожиданіи, — вмст съ ними страдало и все населеніе округа. На Мальбуа это отражалось замтне всего; казалось, будто оно никакъ не можетъ оправиться отъ продолжительной тяжкой болзни, которая пріостанавливаетъ общественную жизнь. Такое положеніе вещей какъ нельзя лучше благопріятствовало антисимонистамъ, которые успли уже оправиться отъ опасной для нихъ находки въ бумагахъ отца Филибена. Понемногу, благодаря тягучему формализму, благодаря ложнымъ извстіямъ, распространяемымъ о таинственномъ веденіи слдствія, они снова увровали въ возможность торжества ихъ партіи и предсказывали полное пораженіе симонистовъ. Гнусныя статьи «Маленькаго Бомонца» снова наполнились ложью и клеветою. Во время торжества въ честь св. Антонія Падуанскаго отецъ еодосій позволилъ себ въ проповди намекнуть на близкую побду истиннаго Бога надъ проклятымъ племенемъ Іуды. На улицахъ, на площадяхъ замелькалъ опять братъ Фульгентій; онъ проносился, какъ вихрь, дловитой походкой, съ ликующимъ лицомъ, какъ будто онъ участвовалъ въ апооз и выступалъ передъ торжественной колесницей. Что касается брата Горгія, то конгрегація, находя его слишкомъ неосторожнымъ, старалась по возможности удерживать его въ стнахъ монастыря, опасаясь, однако, удалить его совершенно, какъ удалила отца Филибена; а Горгій отличался безпокойнымъ нравомъ, — ему нравилось всюду показываться, изумлять людей величіемъ своей святости, разсуждать открыто о своемъ единеніи съ небомъ. Два раза онъ надлалъ много шума тмъ, что билъ по щекамъ дтей, которыя, выходя изъ его школы, позволяли себ шалости. Такое рзкое проявленіе благочестія совершенно смутило мэра Филиса, человка дйствительно набожнаго, такъ что онъ счелъ даже необходимымъ вступиться за интересы церкви. Вопросъ этотъ былъ подвергнутъ разсмотрнію на одномъ изъ засданій городского совта, гд присутствовалъ и Даррасъ, потерявшій еще больше голосовъ; но онъ продолжалъ соблюдать осторожность въ дйствіяхъ, потому что и теперь не переставалъ мечтать о званіи мэра: если только дло Симона приметъ благопріятный оборотъ, онъ вновь будетъ избранъ громаднымъ большинствомъ, а пока уклонялся отъ разговоровъ, касавшихся этого человка, и держалъ языкъ за зубами; Даррасъ всегда приходилъ въ волненіе, когда замчалъ, что монахи и патеры начинаютъ ликовать въ Мальбуа, точно вновь одержали побду.
