— Мой бдный другъ, — сказалъ онъ наконецъ, — у меня большое горе, и я хочу облегчить свое сердце, прежде чмъ сюда придетъ Луиза… Намъ нельзя больше видться здсь каждый день. Я думаю, что благоразумне всего будетъ вообще воздержаться отъ какихъ бы то ни было сношеній… Вы понимаете, что я прощаюсь съ вами серьезно. Намъ необходимо разстаться, мой другъ.
Она выслушала его, не выразивъ ни малйшаго удивленія, точно знала впередъ, что онъ ей скажетъ, а затмъ отвтила твердымъ, но печальнымъ голосомъ:
— Да, мой другъ, я сегодня сама пришла сюда, чтобы проститься. Вамъ не придется меня уговаривать: я точно также сознаю необходимость разлуки… Мн все разсказали. Противъ такой подлости у насъ нтъ иного орудія, какъ полное самоотреченіе.
Наступило долгое молчаніе. Кругомъ царила тишина. День медленно угасалъ. Желтофіоль наполнялъ воздухъ ароматомъ, а трава на лужайк, истомленная за день солнцемъ, освжалась въ вечерней прохлад.
Маркъ заговорилъ вполголоса, какъ будто думая вслухъ:
— Вс эти несчастные, опутанные ложью и лишенные простого здраваго смысла, не могутъ спокойно смотрть на отношенія мужчины и женщины, чтобы не приплести къ нимъ какой-нибудь грязной выдумки: мысль о грховности человка развращаетъ все. Женщина — это самъ дьяволъ; одно ея прикосновеніе уничтожаетъ и нжность, и привязанность, и дружбу… Я почти предвидлъ то, что могло случиться, но старался не обращать на нихъ вниманія, не желая доставить имъ удовольствія, что замчаю ихъ козни. Но если я лично могъ бы отдлаться простымъ презрніемъ къ этой клевет, то она все-таки оскорбляетъ васъ, мой другъ, и затрагиваетъ въ особенности Луизу… И вотъ они торжествуютъ новую побду: имъ удалось прибавить ко всмъ нашимъ несчастьямъ еще новую печаль!
Эти слова сильно взволновали мадемуазель Мазелинъ.
— Для меня это несчастье очень тяжело… Я не только лишаюсь пріятной вечерней бесды, но теряю возможность быть вамъ полезной; мн тяжело и грустно думать, что я оставляю васъ теперь еще боле одинокимъ и несчастнымъ. Простите мн мое невольное тщеславіе, мой другъ, но я была искренно счастлива, помогая вамъ въ вашемъ дл, сознавая, что я могу служить вамъ утшительницей и опорой! Теперь я постараюсь только думать о васъ, одинокомъ, покинутомъ, лишенномъ даже подруги… Въ самомъ дл, какіе есть скверные люди!
Маркъ съ трудомъ скрывалъ свое волненіе.
— Они именно этого и добивались: оставить меня одинокимъ, заставить покориться, лишивъ всякой привязанности. Признаюсь вамъ, это единственная рана, отъ которой я дйствительно страдаю. Все остальное — вс ихъ открытыя нападки, обиды, угрозы — все это только разжигаетъ и укрпляетъ во мн потребность въ истинномъ мужеств. Но сознавать, что изъ-за меня не щадятъ также и моихъ близкихъ, видть, какъ ихъ безчестятъ, оскорбляютъ, какъ на эти жертвы обрушивается вся жестокость позорной борьбы, — это наводитъ на меня такой ужасъ, что я становлюсь малодушнымъ… Они отняли у меня жену, теперь разлучаютъ меня съ вами и скоро кончатъ тмъ, что лишатъ меня и дочери.
Мадемуазель Мазелинъ, глаза которой наполнились слезами, остановила его:
— Осторожне, другъ мой: идетъ Луиза.
— Мн нечего ея остерегаться, — сказалъ онъ порывисто. — Я ждалъ ее: она должна все узнать.
И когда двочка, весело улыбаясь, подошла и услась между ними, отецъ сказалъ ей:
— Дорогая моя, ты нарвешь сейчасъ букетикъ для мадемуазель; мн хотлось бы, чтобы у нея были наши цвты, прежде чмъ я запру на замокъ дверь, ведущую въ ея садъ.
— Ты хочешь запереть дверь на замокъ! Но зачмъ, папа?
— Потому что мадемуазель Мазелинъ перестанетъ сюда приходить… У насъ отымаютъ нашего друга, какъ отняли твою мать.
Лицо Луизы приняло серьезное, сосредоточенное выраженіе. Вс молчали. Она посмотрла на отца, потомъ на мадемуазель Мазелинъ. Она не задала ни одного вопроса, но казалось, что она все понимаетъ; на лицо этой не по лтамъ развитой двочки легли легкія тни, въ глазахъ свтилась тихая грусть.
— Я сдлаю букетъ, — отвтила она наконецъ, — и ты, отецъ, передашь его мадемуазель Мазелинъ.
И пока двочка, выбирая самые лучшіе цвты, ходила взадъ
и впередъ вдодь клумбы, они провели вмст еще нсколько минутъ, полныхъ грусти и очарованія. Они больше не разговаривали, но обмнъ мыслей продолжался; они безъ словъ понимали другъ друга, оба занятые думой о счасть будущихъ поколній, о примиреніи враждующихъ, о женщин, образованной и свободной, освобождающей въ свою очередь мужчину. Между ними была полная солидарность, исключая любви, — это лучшее, что можетъ подарить дружба двухъ существъ, мужчины и женщины. Онъ былъ ея братомъ; она была его сестрою. И ночь, надвигаясь все ближе и ближе на благоухающій садъ, вливала въ ихъ изболвшія души живительную отраду.
— Отецъ, вотъ букетъ; я связала его стебелькомъ травки.
Мадемуазель Мазелинъ встала, и Маркъ отдалъ ей букетъ.
