Затмъ вс трое направились къ двери. Когда они дошли до нея, то остановились, постояли съ минуту, все еще не говоря ни слова, точно радуясь, что они могутъ еще затянуть минуту разлуки. Наконецъ Маркъ распахнулъ двери настежь; мадемуазель Мазелинъ прошла въ свой садъ, оглянулась и посмотрла въ послдній разъ на отца, котораго обнимала дочь, спрятавъ свое лицо у него на груди.
— Прощайте, другъ мой, — проговорила учительница.
— Прощайте, другъ мой, — отвтилъ Маркъ.
Это были послднія слова; дверь медленно затворилась. Затмъ съ обихъ сторонъ осторожно задвинули засовы, но они заржавли и издали короткій, жалобный звукъ. Этотъ звукъ навялъ еще большую грусть. Все было кончено: доброта и дружба были убиты слпою ненавистью.
Прошелъ еще мсяцъ. Маркъ остался вдвоемъ съ дочерью; онъ чувствовалъ, какъ одиночество и заброшенность подкрадываются къ нему все ближе и ближе, Луиза продолжала посщать уроки мадемуазель Мазелинъ, которая, преслдуемая любопытными взглядами ученицъ, старалась обходиться съ нею, какъ съ другими, не отдавая ей никакого предпочтенія. Двочка уже не оставалась у нея посл занятій, а тотчасъ же возвращалась домой, чтобы готовить уроки съ отцомъ. Встрчаясь на улиц, учитель и учительница обмнивались простымъ поклономъ и ограничивались разговорами, имвшими прямое отношеніе къ исполняемымъ ими обязанностямъ. Такое поведеніе было тотчасъ же замчено, и въ Мальбуа каждый выражалъ по этому поводу свои догадки. Люди благоразумные были очень довольны, что они сумли сразу положить конецъ распущенной на ихъ счетъ низкой клевет, но зато другіе издвались и торжествовали: это еще ничего не доказываетъ, что они соблюдаютъ приличія передъ людьми, — кто запрещаетъ влюбленнымъ видться по ночамъ, и если только у двочки чуткій сонъ, можно себ представить, чего она наслушается. Когда Маркъ узналъ черезъ Миньо эти новыя подлыя сплетни, на него напало страшное уныніе. Бывали дни, когда мужество его ослабвало: къ чеку обращать жизнь въ мученіе, отказываться отъ счастья, если никакая жертва не удовлетворяетъ злого врага? Никогда еще одиночество не казалось ему столь горькимъ и невыносимымъ. Съ приближеніемъ ночи, когда онъ оставался вдвоемъ съ Луизой въ холодномъ, опустломъ жилищ, его охватывало непреодолимое отчаяніе при одной мысли, что можетъ настать день, когда онъ потеряетъ и этого ребенка, и у него не останется ни одного любящаго, дорогого ему существа.
Двочка обыкновенно сама зажигала лампу и садилась за приготовленіе уроковъ.
— Папа, прежде чмъ я лягу спать, я хочу еще разъ повторить урокъ исторіи, — говоритъ она.
— Хорошо, моя дорогая, работай.
На него ночная тишина пустого дома наводила безпокойство. Маркъ не могъ продолжать поправку ученическихъ тетрадей; онъ всталъ и тяжелыми шагами ходилъ изъ угла въ уголъ по большой комнат, словно желая схорониться во мрак, наполнявшемъ комнату, — лампа подъ абажуромъ освщала лишь небольшое пространство.
Проходя мимо дочери, онъ наклонялся надъ нею и со слезами на глазахъ цловалъ ея волосы.
— Папа, что съ тобою? — спрашивала она. — Ты все еще горюешь!
Порою на ея лобъ падала горячая слеза. Она оборачивалась, обнимала его, ласкалась къ отцу и усаживала его рядомъ съ собою.
— Ты напрасно, папа, такъ сильно отчаиваешься, когда мы остаемся вдвоемъ. Днемъ ты всегда храбрый, а вечеромъ тебя забираетъ страхъ, какъ бывало прежде со мною, когда я боялась оставаться въ потемкахъ. У тебя есть работа; ты долженъ работать.
Отецъ старался улыбнуться.
— Ты, какъ видно, гораздо умне меня… Разумется, я сейчасъ же примусь за дло.
Но когда онъ взглядывалъ на дочь, глаза его снова затуманивались, и онъ осыпалъ ее горячими поцлуями.
— Что съ тобою? что съ тобою? — бормотала она, сама растроганная до слезъ. — Зачмъ обнимаешь ты меня такъ крпко?
Весь дрожа, онъ называлъ ей причину своего страха, сознавался, что окружающій его полумракъ еще сильне напоминаетъ ему страшную угрозу.
— Только бы ты у меня осталась, дитя мое, только бы тебя не отняли также, какъ твою мать!
Двочка молча ласкалась къ отцу, и они плакали вмст. Когда же ей удавалось усадить его опять за поправку ученическихъ тетрадей, она снова принималась за повтореніе своихъ уроковъ. Проходило нсколько минутъ, и безпокойство съ новою силою овладвало Маркомъ; онъ долженъ былъ встать и ходить взадъ и впередъ. Казалось, будто онъ ищетъ въ этомъ мрак, въ этой глубокой тишин осиротлаго дома потерянное счастье.
