— Папа, дорогой папа, успокойся… Увряю тебя, ты ошибаешься: мама никогда не позволяла, чтобы въ моемъ присутствіи о теб отзывались слишкомъ дурно. Бабушка тебя не любитъ, — это правда, и было бы лучше, еслибы она многаго не говорила, когда я съ нею. Я бы солгала, еслибы стала уврять тебя, что она не старается всми силами уговорить меня перехать къ ней въ домъ и жить съ мамой. Но даю теб слово, что эти уговоры нисколько не вліяютъ на мое ршеніе… Ты знаешь, что я никогда не лгу. Я совершенно самостоятельно пришла къ тому убжденію, что наша временная разлука принесетъ большую пользу; поврь мн, такой поступокъ вполн благоразуменъ.
— Такое благоразуміе просто безумно. Если ты покинешь меня — я умру.
— Нтъ, я врю въ твое мужество, — постарайся только понять меня.
Луиза заставила отца приссть; она ласково взяла его за руки и принялась уговаривать, точно взрослая, съ обычною, спокойною ршимостью.
— Въ дом бабушки вс убждены въ томъ, что только твое вліяніе отдаляетъ меня отъ исполненія религіозныхъ обрядовъ, удерживаетъ отъ посщенія церкви. Говорятъ, что ты запрещаешь мн подъ угрозой наказанія отдаться влеченію сердца, и что еслибы не твоя власть, я завтра же побжала бы въ исповдальню и пріобщилась Св. Тайнъ… Почему же не доказать имъ, что он ошибаются?.. Завтра я переду къ бабушк, и вс убдятся, что жестоко заблуждались, такъ какъ ничто не помшаетъ мн повторить имъ мой всегдашній отвтъ: «Я твердо ршила не идти къ причастію, прежде чмъ не достигну двадцатилтняго возраста, для того, чтобы вполн сознательно отнестись къ такому важному шагу; ршеніе свое я не измню и буду ждать».
Маркъ покачалъ головой въ знакъ сомннія.
— Бдная моя двочка! Ты ихъ не знаешь: они сломятъ твою волю; ты вдь еще ребенокъ. — гд же теб бороться съ ними. Не пройдетъ и мсяца, какъ ты будешь въ ихъ власти.
Тогда наступила очередь Луизы высказать свое негодованіе.
— Какъ нехорошо съ твоей стороны, дорогой папочка, не врить своей дочери и считатъ ее за такую пустую и легкомысленную особу! Да, я еще двочка, но я — твоя дочь и горжусъ этимъ!
Она произнесла послднія слова съ такимъ дтскимъ задоромъ, что отецъ невольно улыбнулся. Онъ горячо любилъ свою крошку, въ которой временами узнавалъ самого себя, свою собственную привычку къ логической мысли даже въ порыв страмти. Онъ смотрлъ на дочь и находилъ ее прекрасной и умной, ея лицо и строгимъ, и горделивымъ, ея ясные глаза изумительно чистосердечными. Онъ внимательно слушалъ ее, а двочка, все еще держа его руки въ своихъ, продолжала приводить вс причины, убдившія ее въ необходимости переселиться къ матери, въ маленькій домъ на площади Капуциновъ. Ни словомъ не упоминая о возмутительныхъ толкахъ, распространяемыхъ по городу, она указывала на то, какъ сочувственно отнеслись бы къ нимъ вс люди, еслибы они перестали оскорблять общественное мнніе. Вс говорили въ одинъ голосъ, что ея мсто возл матери и бабушекъ, и вотъ она удовлетворитъ ихъ требованію; ничего, хотя ей всего тринадцать лтъ, въ этомъ дом она наврное окажется самой разсудительной, и ея пребываніе тамъ принесетъ только пользу.
— Что бы ты ни говорила, дитя мое, — сказалъ онъ наконецъ совершенно усталымъ голосомъ, — ты никогда не убдишь меня въ необходимости нашего разрыва.
Луиза почувствовала, что онъ начинаетъ сдаваться.
— Но вдь это вовсе не разрывъ, папа. Маму я навщала только два раза въ недлю, а къ теб я буду приходить гораздо чаще… Понимаешь ты меня теперь? Когда я буду съ мамой, она наврное станетъ меня иногда слушать: а я буду съ ней говорить про тебя, скажу, какъ ты ее любишь, какъ теб безъ нея скучно. Она, можетъ быть, передумаетъ, и я вернусь сюда вмст съ нею.
Они оба плакали, нжно обнимая другъ друга. Отецъ былъ очарованъ прелестью этого ребенка; его поражало въ дочери сочетаніе ея дтской простоты съ такимъ удивительнымъ умомъ. добротой и твердой надеждой. И дочь плакала у него на груди, словно большая, развитая не по лтамъ, благодаря всему, что происходило вокругъ нея, и что она уже смутно понимала.
— Поступай, какъ знаешь, — сказалъ онъ наконецъ голосомъ, прерывающимся отъ слезъ. — Я уступаю теб, но согласія своего не даю: я возмущенъ до глубины души.
Таковъ былъ послдній вечеръ, который они провели вмст. Небо оставалось попрежнему чернымъ; въ тепломъ воздух ночи не чувствовалось ни малйшаго втерка. Въ открытое настежь окно не врывалось никакого звука: городъ спалъ. Только рои мотыльковъ крутились вокругъ лампы и обжигали свои крылышки. Гроза не разразилась, и отецъ и дочь еще долго сидли другъ противъ друга за рабочимъ столомъ, не говоря больше ни слова, какъ будто погруженные въ свои занятія, но на самомъ дл счастливые сознаніемъ, что они еще вмст.
