— Ахъ, я, право, не знаю, какъ я себя чувствую. Я просто выношу жизнь, не задумываясь, пока Богъ даетъ мн силы жить.
Маркъ вздрогнулъ отъ мучительной жалости къ этой несчастной женщин; онъ почуялъ такое глубокое горе, что невольно воскликнулъ:
— Женевьева, дорогая Женевьева, въ чемъ твое горе, скажи мн? что терзаетъ тебя? Не могу ли я помочь теб, облегчить твои страданія?
Но она невольно отодвинулась отъ него, видя, что онъ приблизился къ ней настолько, что почти коснулся складокъ ея одежды.
— Нтъ! Нтъ! Между нами нтъ ничего общаго; ты не можешь ни въ чемъ помочь мн, потому что насъ раздляетъ пропасть… Ахъ! еслибы я и высказала теб свое горе, — къ чему? Ты бы все равно не понялъ.
Но она все-жъ-таки заговорила, коротенькими, лихорадочно взволнованными фразами, не замчая того, что она исповдывалась передъ нимъ, вся подавленная нахлынувшимъ на нее отчаяніемъ. Она разсказала ему, что, несмотря на запрещеніе бабушки, пришла сюда, въ Бомонъ, чтобы исповдываться у знаменитаго проповдника, миссіонера, отца Атаназія, рчи котораго приводили въ восхищеніе всхъ бомонскихъ дамъ. Онъ находился здсь только проздомъ и, по слухамъ, совершалъ удивительныя исцленія, успокаивая самыя неспокойныя души, приводя ихъ къ умиротворяющему подчиненію; достаточно было одного его слова, одной общей молитвы, чтобы ангельская улыбка озарила лицо самыхъ несчастныхъ гршницъ. Она только что вышла изъ собора, гд молилась два часа, высказавъ ему на исповди все свое страстное желаніе вкусить высшаго духовнаго счастья врующей, а онъ только отпустилъ ея грхи, сказавъ ей, что ее смущаетъ бсъ гордыни, приказалъ ей смирить свою душу длами благотворительности, уходомъ за больными. Но, несмотря на полную готовность смириться, несмотря на самыя горячія мольбы, она не нашла успокоенія, — она вышла изъ собора съ тою же душевною смутою: она жаждала всецло отдаться Богу, всмъ своимъ существомъ, и все-таки не могла обрсти то душевное и тлесное спокойствіе, къ которому стремилась.
Маркъ постененно началъ проникать въ душевное настроеніе Женевьевы, и сердце его радостно забилось; ея неудовлетворенная печаль служила для него залогомъ будущаго съ ней примиренія. Очевидно, что ни аббатъ Кандьё, ни даже отецъ еодосій не могли удовлетворить ея жажды истинной любви. Она познала эту любовь и не могла отршиться отъ нея; ей нуженъ былъ супругъ и его страстныя ласки. Блдное, мистическое поклоненіе божеству не могло удовлетворить ея жажды счастья; оно только раздражало ее и доводило до отчаянія. Въ ней осталось лишь упрямство рьяной католички; она посщала церковныя службы и налагала на себя строгія лишенія, чтобы заглушить голосъ сердца и подавить ту горечь, которая зародилась въ ея душ отъ постояннаго разочарованія въ своихъ иллюзіяхъ. Все указывало на совершающійся переломъ: то, что она взяла къ себ сына и занималась имъ, то, что присутствіе Луизы доставляло ей истинное удовольствіе, и что она подчинялась вліянію этого умнаго ребенка, который незамтно внушалъ ей желаніе вернуться къ семейному очагу. У Женевьевы, кром того, происходили постоянныя ссоры съ госпожой Дюпаркъ, и она искренно возненавидла домикъ на площади Капуциновъ, такой холодный и непривтливый, гд она изнывала отъ скуки и вчной вражды. Душевный кризисъ заставилъ ее обратиться наконецъ къ этому знаменитому проповднику, вопреки запрету бабушки; она обратилась къ нему, какъ къ послднему убжищу, надясь, что онъ разршитъ ея сомннія и вернетъ ей душевный покой, чего не могли сдлать ни отецъ Кандьё, ни отецъ еодосій; но и онъ ничего не могъ ей сказать, не могъ воскресить ея увядающую душу, а посовтовалъ слишкомъ наивныя средства, которыя не могли удовлетворить ея духовные запросы.
— Дорогая моя! — воскликнулъ Маркъ, глубоко потрясенный мученіями своей любимой Женевьевы. — Теб недостаетъ семейнаго счастья; ты скучаешь о своихъ близкихъ. Вернись, вернись ко мн, и ты снова будешь счастлива.
Она горделиво отшатнулась отъ него и повторила:
— Нтъ, нтъ! Никогда, никогда не вернусь я къ теб. Если я страдаю, то только потому, что раздляла твой грхъ, принадлежала человку, глубоко развращенному. Когда я иногда жалуюсь на свою судьбу, бабушка мн всегда говоритъ, что я несу наказаніе за свой грхъ и за твой. Я искупаю наши общія прегршенія; твой ядъ неврія разъдаетъ мою душу.
— Милая моя, ты говоришь совсмъ неразумныя рчи. Тебя наконецъ сведутъ съ ума. Если я хотлъ внушить теб новыя мысли, то лишь въ надежд, что ты раздлишь со мною лучшее будущее; я хотлъ пріобщить тебя къ той благодатной жатв, которая принесетъ людямъ счастье! Мы съ тобою слились воедино и я твердо убжденъ, что наши дти вернутъ тебя къ нашему семейному очагу. Тотъ ядъ, о которомъ говоритъ твоя бабушка, — это наша любовь, и она будетъ жить вчно, она воскреситъ твою душу и приведетъ тебя въ мои объятія.
