Онъ признавался въ своемъ письм, что ему приходилось не разъ гршить, и онъ каялся въ этомъ, лицемрно ударяя себя въ грудь, какъ настоящій гршникъ. Онъ называлъ себя волкомъ, свиньей и пресмыкался во прах передъ грознымъ Судьей; онъ всегда каялся въ своихъ проступкахъ и, впадая снова въ грхъ, добивался усиленной молитвой отпущенія своихъ проступковъ. Онъ, какъ истинный католикъ, имлъ мужество сознаваться въ своихъ грхахъ, искупать ихъ жестокимъ покаяніемъ, но почему же высшіе сановники церкви, начальники клерикальныхъ братствъ, не поступали также откровенно? Онъ называлъ ихъ трусами и лжецами, которые дрожали за свои проступки, скрывали ихъ съ подлымъ лицемріемъ, сваливали отвтственность на другихъ, боясь суда людского. Въ первомъ письм братъ Горгій говорилъ лишь намеками, жалуясь на то, что его такъ грубо лишили поддержки, посл того, какъ онъ былъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ сильныхъ міра сего; онъ приравнивалъ свою судьбу къ судьб отца Филибена и брата Фульгентія и жаловался на людскую злобу и несправедливость; но во второмъ письм онъ уже выражался гораздо опредленне; къ жалобамъ примшивались скрытыя угрозы. Онъ искупилъ свои грхи чистосердечнымъ покаяніемъ, какъ добрый христіанинъ, — почему же другіе не искупили точно также своихъ прегршеній? Онъ былъ увренъ, что Небо наконецъ обрушитъ на нихъ свой гнвъ, что вс ихъ скрытыя преступленія обнаружатся, и они понесутъ достойную кару. Очевидно, онъ намекалъ на отца Крабо и на незаконное присвоеніе громаднаго состоянія графини Кедевиль, великолпнаго имнія Вальмари, въ которомъ была основана поздне іезуитская школа. Припоминались разныя подробности: графиня была красивая блондинка, извстная своимъ распутствомъ и въ шестьдесятъ лтъ не лишенная прелестей; она ударилась въ ханжество; къ ней поступилъ въ качеств наставника ея внука Гастона отецъ Филибенъ, тогда еще молодой человкъ; мальчику было девять лтъ; онъ былъ послдній отпрыскъ своей семьи; родители его погибли на пожар; затмъ въ дом появился отецъ Крабо, только что поступившій въ монахи, посл того, какъ потеря любимой женщины обратила его на путь истиннаго спасенія; онъ сдлался исповдникомъ, руководителемъ, другомъ графини, — многіе говорили, что и ея любовникомъ; затмъ послдовало печальное происшествіе — ужасная смерть Гастона, утонувшаго на прогулк, на глазахъ своего воспитателя; эта смерть дала графин возможность завщать все свое достояніе отцу Крабо при помощи какого-то неизвстнаго банкира, преданнаго клерикаламъ; ему было предоставлено право превратить замокъ и прилегающій къ нему паркъ во второклассную конгрегаціонную школу. Припоминалось, что у Гастона былъ товарищъ, сынъ браконьера, котораго графиня назначила лснымъ сторожемъ; мальчика звали Жоржъ Плюме; ему сильно покровительствовали іезуяты, и онъ затмъ превратился въ брата Горгія. Поэтому злобныя обвиненія этого лица воскресили въ памяти вс упомянутыя событія; вновь зародилось подозрніе, не было ли предумышленнаго убійства въ несчастной случайности, благодаря которой погибъ внукъ графини, Гастонъ. Не этимъ ли обстоятельствомъ объяснялось покровительство, оказанное сыну браконьера, свидтелю смерти мальчика? Конечно, они хотли прежде всего послужить на пользу церкви; они долго старались спасти монаха, вырвать его изъ рукъ правосудія, и если они теперь предали его, то потому, что дальнйшее укрывательство стало невозможнымъ. Впрочемъ, очень возможно, что братъ Горгій хотлъ ихъ лишь напугать; а что онъ ихъ напугалъ, это не подлежало сомннію: они были въ ужас отъ неожиданно появившагося кающагося гршника, который, повствуя о своихъ грхахъ, могъ открыть и чужія преступленія. Несмотря на то, что его оставляли въ кажущемся пренебреженіи, могущественная протекція все же оберегала его; можно было, безъ сомннія, найти доказательства тому, что Горгію посылались и деньги, и горячія увщанія, посл чего онъ вдругъ умолкалъ и цлыми недлями не напоминалъ о своемъ существованіи.
Признанія брата Горгія произвели необыкновенный переполохъ среди клерикаловъ! Они считали подобныя разоблаченія за поруганіе церкви и боялись, что они дадутъ новое орудіе въ руки неврующихъ. Многіе изъ приверженцевъ Горгія, однако, защищали его, восхваляли за истинный католицизмъ; они охотно врили его толкованію, что пропись была взята Зефиреномъ, находилась у него на стол, и Симонъ схватилъ ее, чтобы зажать ротъ своей жертв. Такое объясненіе оправдывало и отца Филибена, оторвавшаго уголокъ съ предательскою подписью одного изъ братьевъ, изъ слпой преданности интересамъ церкви.
