На его рчь не послдовало возраженія; пренія были закончены, и присяжные сейчасъ же удалились въ совщательную комнату.
Стоялъ чудный, жаркій іюльскій день, и горячіе лучи солнца, несмотря на спущенныя шторы, немилосердно нагрвали комнату. Ожиданіе приговора длилось слишкомъ часъ; публика ждала молчаливо, напряженно, ничмъ не напоминая собою публику Бомона, столь шумную и страстную. Надъ залой точно нависла свинцовая туча, которая медленно опускалась съ низкаго потолка. Никто не переговаривался; лишь изрдка обмнивались взглядами симонисты и антисимонисты. Казалось, что въ этомъ зал происходитъ похоронная служба и что ршается судьба жизни или смерти цлой націи. Наконецъ появились присяжные, и среди безмолвной тишины изъ среды ихъ выдлился маленькій, невзрачный человкъ, золотыхъ длъ мастеръ, который получалъ заказы отъ мстнаго духовенства. Его тоненькій, рзкій голосокъ былъ слышенъ во всхъ углахъ зала. Отвтъ: виновенъ ли онъ, гласилъ: да, виновенъ, — по большинству голосовъ, но заслуживаетъ снисхожденія, — ршили вс единогласно.
Когда-то, въ Бомон, было высказано единогласное ршеніе о его виновности, и только весьма небольшое большинство высказалось за снисхожденіе. Гюбаро торопливо выполнилъ вс формальности и произнесъ приговоръ: десять лтъ тюремнаго заключенія; затмъ онъ всталъ и вышелъ изъ залы, а за нимъ слдомъ удалился и прокуроръ Пакаръ, отвсивъ поклонъ присяжнымъ, точно благодарилъ ихъ за усердіе.
Маркъ не спускалъ глазъ съ Симона и замтилъ на его неподвижномъ лиц лишь слабую улыбку, болзненное искривленіе губъ. Дельбо, вн себя, сжималъ кулаки. Давида не было въ зал: онъ былъ слишкомъ взволнованъ и ожидалъ ршенія суда на улиц. Этотъ приговоръ разразился точно ударъ грома, и Маркъ почувствовалъ леденящій холодъ, который пробжалъ у него по спин. Ршеніе суда было такою ужасною несправедливостью, врить въ которую для честныхъ людей было невыносимо; это было преступленіе, которое еще утромъ казалось невозможнымъ, отвергалось разумомъ — и вдругъ оно стало чудовищною дйствительностью. На этотъ разъ въ зал не раздавались возгласы жестокаго торжества, не чувствовалось кровожадной алчности дикихъ зврей, пожирающихъ свою жертву; зала была, однако, полна антисимонистами, и вс они молчали, потому что и они были подавлены свершившимся ужаснымъ злодяніемъ. Только легкій шопотъ пробжалъ по толп, точно она вся вздрогнула, и затмъ молча, медленно вышла изъ дверей, какъ черный потокъ, какъ погребальное шествіе; она вышла, пораженная трепетомъ, содрогаясь отъ душившаго ее страха. Маркъ выбжалъ на улицу и встртилъ тамъ Давида, который отчаянно рыдалъ.
Итакъ, клерикалы побдили, школа братьевъ снова могла возродиться, а свтская школа превратиться въ преддверіе ада, въ сатанинскій вертепъ, гд оскверняютъ и тло, и душу ребенка. Отчаянное, нечеловческое усиліе спасло на этотъ разъ клерикаловъ, отсрочило ихъ пораженіе, неизбжное въ будущемъ. Пройдутъ года, и молодое поколніе попрежнему будетъ омрачено суевріями, насыщено ложью. Движеніе впередъ, по пути прогресса, будетъ пріостановлено до того дня, когда свободная мысль, какъ дйствительно непобдимая сила, все-жъ-таки пробьетъ себ дорогу, освободитъ народъ посредствомъ торжества науки и сдлаетъ его способнымъ познать истину и справедливость.
Когда Маркъ на другой день вечеромъ, разбитый и усталый, вернулся въ Мальбуа, онъ нашелъ письмо отъ Женевьевы, въ которомъ было всего нсколько словъ: «Я прочитала весь отчетъ о слдствіи; я прослдила весь процессъ. Совершилось ужасное преступленіе — Симонъ невиновенъ».
Слдующій день былъ четвергъ; Маркъ всталъ посл безсонной ночи; его душу разъдали ужасныя воспоминанія о дняхъ, проведенныхъ въ Розан, и онъ не могъ сомкнуть глазъ; вдругъ въ комнату вошла Луиза, которая узнала о его возвращеніи и ускользнула на минутку изъ мрачнаго домика госпожи Дюпаркъ, двери котораго попрежнему держались на запор. Она бросилась на шею отца и горячо его поцловала.
— О дорогой отецъ! Какъ ты страдалъ, и какъ я рада, что могу обнять тебя! — воскликнула она.
Луиза была теперь уже совсмъ взрослая двушка, и ей было отлично извстно все дло Симона; ршеніе суда возмутило ея честную душу, такъ какъ она вполн раздляла убжденія своего обожаемаго отца и, подобно ему, преклонялась передъ великими идеями справедливости. Въ ея голос слышалось неподдльное отчаяніе за судьбу Симона.
Увидя ее и отвчая на ея ласки, Маркъ вспоминалъ о письм Женевьевы; мысль о ней усилила его тревожное настроеніе въ эту ночь.
— Знаешь ли ты, что мать написала мн и что она на нашей сторон?
