— Ты хочешь со мною поговорить, мой другъ? — спросилъ его Маркъ.
— Да, сударь.
Тмъ не мене мальчикъ молчалъ; губы его вздрагивали, и все лицо покраснло отъ смущенія.
— Теб трудно высказать то, что у тебя на душ?
— Да, сударь; я тогда солгалъ вамъ, и это меня очень мучитъ.
Маркъ улыбался, воображая, что дло идетъ о какомъ-нибудь пустяк, о дтской шалости.
— Скажи же мн правду, и теб сразу станетъ легко.
Себастіанъ, однако, молчалъ, точно переживалъ внутреннюю борьбу; объ этомъ говорило тревожное выраженіе его ясныхъ глазъ. Наконецъ онъ ршился.
— Я солгалъ вамъ, сударь, давно, когда я еще былъ совсмъ маленькимъ мальчикомъ; я сказалъ вамъ, что не видлъ у своего кузена Виктора прописи, — помните, той прописи, о которой такъ много говорили. Онъ мн подарилъ ее, боясь, чтобы его не наказали за то, что онъ принесъ пропись отъ братьевъ, и не желая держать ее у себя. Въ тотъ день, когда я сказалъ вамъ, что даже не знаю, о чемъ меня спрашиваютъ, я только что спряталъ пропись въ свою тетрадь.
Маркъ слушалъ его, ошеломленный неожиданнымъ сообщеніемъ. Онъ вспомнилъ все дло Симона, и оно предстало передъ нимъ, какъ живой укоръ. Всми силами стараясь скрыть овладвшее имъ волненіе, онъ сказалъ:
— Ты, вроятно, и на этотъ разъ ошибаешься. На прописи стояло: «любите своихъ ближнихъ», — ты помнишь это?
— Да, сударь.
— И внизу, на уголк, былъ штемпель школы. Я теб объяснялъ, что такое штемпель, — ты помнишь?
— Да, сударь.
Маркъ не въ силахъ былъ произнести ни слова; сердце его билось такъ сильно, что онъ боялся, какъ бы у него не вырвался крикъ радости. Минуту спустя онъ спросилъ, желая еще разъ убдиться, что все, что говорилъ мальчикъ, правда:
— Но почему же ты, мой другъ, молчалъ все это время? И почему ты именно сегодня ршился сказать мн всю правду?
Себастіанъ, успокоенный тмъ, что облегчилъ свою душу, смотрлъ прямо въ глаза Марка своимъ яснымъ взоромъ. Съ обычною привтливою улыбкою онъ объяснилъ ему, какъ это случилось:
— Если я не говорилъ вамъ правды, то потому, что не чувствовалъ въ этомъ необходимости. Я даже забылъ совершенно, что когда-то солгалъ вамъ, — такъ это было давно. И вотъ, однажды, вы объясняли въ класс, что лгать ужасно скверно и позорно; и тогда я началъ раскаиваться, и мн было очень тяжело. Затмъ, всякій разъ, когда вы говорили о томъ, какое это счастье для человка всегда говорить правду, я все больше и больше страдалъ, вспоминая свою ложь… Наконецъ сегодня я не могъ дольше выносить эту муку и во всемъ признался.
У Марка слезы показались на глазахъ, — такъ онъ былъ тронутъ словами ребенка. Усилія его не пропали даромъ: брошенныя имъ смена попали въ чуткую душу, и онъ пожиналъ сегодня первую жатву; сколько чудной благодати въ истин! Никогда не смлъ онъ надяться такъ скоро получить награду за свой трудъ. Маркъ невольно обнялъ ребенка и поцловалъ въ порыв трогательной признательности.
— Благодарю тебя, мой милый Себастіанъ: ты доставилъ мн великую радость; я люблю тебя всею душою.
Мальчикъ тоже былъ очень растроганъ.
— О, и я васъ также люблю отъ всей души, сударь. Иначе я не посмлъ бы признаться вамъ.
Маркъ воздержался отъ дальнйшихъ разспросовъ мальчика, ршивъ переговорить съ его матерью. Онъ опасался, чтобы его не обвинили въ томъ, что онъ злоупотребилъ своимъ авторитетомъ учителя надъ ученикомъ и принудилъ мальчика къ излишней откровенности. Маркъ узналъ отъ него лишь одно, что онъ отдалъ пропись своей матери и не знаетъ, что она съ нею сдлала, такъ какъ съ тхъ поръ никогда не говорила объ этомъ съ сыномъ. Значитъ, она одна могла отдать пропись, если у нея сохранился этотъ драгоцнный документъ, который далъ бы возможность семь Симона потребовать пересмотра процесса. Оставшись одинъ, Маркъ почувствовалъ наплывъ великой радости. Ему захотлось сразу же поспшить къ Леманамъ, чтобы обрадовать несчастную семью, погруженную въ печаль, презираемую всми. Это сообщеніе могло быть солнечнымъ лучомъ въ ужасномъ мрак общественной несправедливости. Вернувшись въ свою квартиру, онъ еще съ порога двери крикнулъ жен въ избытк радости:
— Слушай, Женевьева, у меня скоро будетъ въ рукахъ доказательство невинности Симона!.. Наконецъ-то восторжествуетъ справедливость, наконецъ-то мы выйдемъ изъ мрака къ свту!
Но онъ не замтилъ, что въ глубин комнаты сидла госпожа Дюпаркъ, которая посл примиренія иногда навщала Женевьеву. Старуха вскочила со своего мста и сказала рзкимъ голосомъ:
— Какъ! Вы все еще не разстались со своею безумною мыслью о невинности Симона?.. Доказательство? Какое доказательство?
Когда онъ разсказалъ свою бесду съ сыномъ вдовы Миломъ, госпожа Дюпаркъ возразила съ нескрываемымъ гнвомъ:
— Придавать значеніе болтовн ребенка! Какая глупость! Онъ увряетъ, что солгалъ тогда; но чмъ вы докажете, что онъ не лжетъ сегодня?.. И что же? Преступникъ, по-вашему, одинъ изъ братьевъ? Скажите откровенно свою мысль! Вдь вы желаете одного — осудить котораго-нибудь изъ братьевъ! Вчно въ васъ кипитъ неистовая ненависть съ служителямъ церкви!
