Маркъ почувствовалъ себя очень неловко въ присутствіи старухи, и, не желая подвергнуть свою жену непріятности новой ссоры, онъ сказалъ веселымъ голосомъ:
— Бабушка, не будемъ спорить… Я хотлъ только сообщить жен пріятную новость.
— Пріятную новость! Но взгляните на свою жену, — ваша новость не доставила ей никакого удовольствія.
Маркъ съ удивленіемъ взглянулъ на Женевьеву, которая стояла у окна; онъ дйствительно замтилъ, что лицо ея было необыкновенно грустно; на него точно легли тни наступающихъ сумерекъ.
— Неужели тебя не радуетъ, Женевьева, что правда наконецъ восторжествуетъ?
Она отвтила не сразу и еще боле поблднла; казалось, что въ ней происходила очень мучительная борьба. Когда онъ, смущенный ея видомъ, повторилъ свой вопросъ, она была избавлена отъ непріятнаго признанія внезапнымъ появленіемъ госпожи Александръ Миломъ. Себастіанъ мужественно признался матери въ томъ, что покаялся учителю, сказавъ, что пропись дйствительно была въ его рукахъ. Она не смогла упрекнутъ его за такой благородный поступокъ, но, испугавшись одной мысли о томъ, что Маркъ явится къ ней за разъясненіемъ и потребуетъ документъ въ присутствіи невстки, которой она ужасно боялась, бдная женщина, обезпокоенная еще и тмъ, что ихъ торговля можетъ пострадать отъ такого разоблаченія, поспшила сама въ школу, чтобы предупредить опасность.
Увидвъ передъ собою обихъ женщинъ и Марка, она очень смутилась; убгая изъ дому, она ясно представляла себ, что должна сказать, и потому стояла въ нершительности, тмъ боле, что надялась говорить съ Маркомъ съ глазу на глазъ.
— Господинъ Фроманъ, — заговорила она, запинаясь, — Себастіанъ только что сказалъ мн о томъ, что признался… Я сочла своимъ долгомъ придти къ вамъ и объяснить… Вы понимаете, конечно, такая исторія причинила бы намъ много непріятностей, — нынче и такъ трудно вести торговлю… Такъ вотъ я должна вамъ сказать, что сожгла эту бумажку.
Проговоривъ эти слова, госпожа Александръ вздохнула съ облегченіемъ, точно сбросила съ себя тяжелую обузу.
— Вы сожгли пропись?! — воскликнулъ Маркъ въ отчаяніи. — О госпожа Александръ!
Она вновь смутилась и попыталась оправдаться.
— Быть можетъ, я была неправа!.. Но вникните въ наше положеніе: мы — бдныя женщины, живемъ безъ всякой поддержки… наши дти были бы замшаны въ эту грязную исторію… Я не ршилась сохранить бумагу, которая лишила бы насъ покоя, и я сожгла ее.
Она вся дрожала отъ волненія; Маркъ взглянулъ на нее. Высокая, блокурая, съ нжными чертами пріятнаго лица, она, казалось, страдала отъ какого-то тайнаго горя. Онъ ршился испытать ее.
— Уничтоживъ эту бумагу, вы вторично осудили этого несчастнаго… Подумайте только, какъ страдаетъ онъ на каторг. Еслибы я вамъ прочиталъ его письмо, вы содрогнулись бы отъ ужаса. Вредный климатъ, жестокость надсмотрщиковъ и сознаніе своей невиновности, страшный мракъ, изъ котораго нтъ выхода!.. Подумайте, какая ужасная отвтственность — заставить человка выносить такія страданія? А вы своимъ поступкомъ обрекаете его на безконечныя муки!
Мать Себастіана страшно поблднла и невольно протянула руку, точно отстраняя ужасное видніе. Маркъ не могъ уразумть, раскаивается ли она, и не происходитъ ли въ ней страшная внутренняя борьба. Растерявшись, она могла только пробормотать:
— Бдный мой мальчикъ!..
И воспоминаніе объ этомъ ребенк, о маленькомъ Себастіан, котораго она обожала, вернуло ей отчасти самообладаніе.
— О господинъ Фроманъ! Вы очень жестоки; мн страшно слушать ваши слова… Но что же длать! Разъ я сожгла бумажку, не могу же я ее возстановить.
— Вы сожгли ее? Вы въ этомъ уврены?
— Конечно! Вдь я сказала… Я сожгла ее, боясь, что мой сынъ будетъ замшанъ въ эту грязную исторію и пострадаетъ за это на всю жизнь!
Послднія слова она произнесла со страстнымъ отчаяніемъ и въ то же время съ суровою ршимостью. Маркъ въ ужас развелъ руками: торжество правды снова рушилось, исчезало на неопредленное время. Не будучи въ силахъ выговорить ни слова, онъ проводилъ госпожу Миломъ до двери; она уходила сконфуженной, не зная, какъ проститься съ Женевьевой и ея бабушкой. Пробормотавъ какое-то извиненіе, она поклонилась и вышла. Когда она скрылась за дверью, наступило тяжелое молчаніе. Ни Женевьева, ни госпожа Дюпаркъ не обмолвились словомъ; он стояли неподвижно, точно застыли въ своемъ негодованіи. Маркъ ходилъ по комнат, мрачный и опечаленный. Наконецъ госпожа Дюпаркъ собралась уходить и, прощаясь, сказала:
— Эта женщина — сумасшедшая… Вся эта сказка про сожженную бумагу совершенно невроятна. Не совтую вамъ сказать хотя бы слово объ этомъ случа. Для васъ это имло бы самыя печальныя послдствія… Прощайте и будьте благоразумны!
Маркъ ничего не отвтилъ. Онъ продолжалъ шагать изъ угла въ уголъ тяжелыми, неровными шагами. Наступилъ вечеръ. Женевьева зажгла лампу и накрыла на столъ. Марку не хотлось вызывать жену на откровенность; ему было слишкомъ тяжело убдиться еще разъ въ томъ, что они на многія вещи смотрли разно и не сходились въ своихъ убжденіяхъ.
