Немедленно, еще до обвиненія Горгія, главари его партіи признали необходимымъ взять его подъ свою защиту. Виновнаго надо было спасти во что бы ни стало, предотвратить нападеніе и придать ему обликъ невинности. Въ первый моментъ всѣ какъ будто потеряли головы; Горгій, съ трудомъ скрывая свое волненіе, слонялся по Мальбуа и его окрестностямъ; лицо его выражало не то злобу, не то насмѣшку; орлиный носъ, выдающіяся скулы, глубоко сидящіе черные глаза подъ густыми бровями — все это дѣлало его похожимъ на хищную птицу. Въ теченіе одного дня его видѣли на дорогѣ, ведущей въ Вальмари, затѣмъ выходящимъ отъ мэра Филиса и, наконецъ, на станціи, выходящимъ изъ поѣзда, который пришелъ изъ Бомона. По городу то и дѣло сновали рясы; нѣкоторыя двигались по направленію окрестныхъ селеній, и ихъ торопливость краснорѣчиво свидѣтельствовала объ охватившей братьевъ паникѣ. Причина такого волненія стала извѣстна всѣмъ лишь на слѣдующій день, когда въ газетѣ «Маленькій Бомонецъ» появилась статья, въ которой подробно разбиралось все дѣло Симона, и которая въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ возвѣщала о намѣреніи друзей этого мерзкаго жида вновь поднять смуту въ странѣ, возводя обвиненія на одного изъ монаховъ, извѣстнаго всѣмъ своею благочестивою жизнью. Имя брата Горгія не было упомянуто; но, начиная съ этого дня, въ газетахъ почти ежедневно стали появляться подобныя же статьи; понемногу всѣ измышленія клерикаловъ были опубликованы, причемъ попутно приведены были всѣ возраженія, которыхъ слѣдовало ожидать отъ Давида; человѣкъ этотъ еще молчалъ, но они уже предугадывали, какъ онъ поведетъ дѣло, и потому имъ важно было заранѣе погубить его. Отрицалось безусловно все: братъ Горгій не могъ очутиться передъ окномъ Зефирена; были свидѣтели, подтверждавшіе фактъ, что онъ въ половинѣ одиннадцатаго уже вернулся въ общину; подпись на прописи никакъ не могла принадлежать ему, и эксперты недаромъ безусловно признали почеркѣ и манеру росчерка Симона. Но съ тѣхъ поръ, разумѣется, прошло немало времени. Дѣло объяснялось очень просто. Симонъ очень легко раздобылъ себѣ листокъ прописей и скопировалъ росчеркъ брата съ тетради Зефирена. Затѣмъ, зная, что на всѣхъ прописяхъ бывала приложена печать, онъ оторвалъ уголъ съ чисто дьявольскимъ лукавствомъ, чтобы обвинить убійцу въ преднамѣренномъ преступленіи. И всѣ эти козни были вызваны желаніемъ навлечь подозрѣніе на смиреннаго служителя Божія, снять съ себя вину, возбудить ненависть къ церкви. Эта нелѣпая исторія, повторяемая ежедневно на столбцахъ утренней газеты, не замедлила произвести должное дѣйствіе на отупѣлыхъ подписчиковъ, отравленныхъ ложью.
