Позиция Британии была сложнее. Мораль не входила во французские расчеты или входила только для того, чтобы ею пренебречь. Французы признавали, что помочь Чехословакии – их обязанность; они отвергли эту обязанность как слишком опасную или слишком трудную. Лучше всего их чувства выразил Леон Блюм, встретивший известие о Мюнхенском соглашении «со смесью стыда и облегчения». Для британцев же, напротив, мораль имела большое значение. Британские государственные деятели использовали рациональные аргументы: опасность воздушных налетов, отставание в перевооружении, невозможность помочь Чехословакии даже при наличии достаточных вооружений. Но к этим аргументам они прибегали для того, чтобы подкрепить ими моральные доводы, а не чтобы заглушить их. Британская политика в отношении Чехословакии исходила из убеждения, что у Германии имеется моральное право на территории судетских немцев на основании принципа права наций на самоопределение; из этого для британцев дополнительно вытекало, что победа немцев в борьбе за самоопределение обеспечит Европе более прочный, более долговременный мир. Британское правительство согласилось с расчленением Чехословакии не только из страха перед войной. Оно сознательно приняло решение заставить чехов уступить эти территории до того, как возникла угроза войны. Мюнхенское урегулирование стало победой британской политики, которая стремилась именно к такому результату; а не победой Гитлера, который вступал в игру без таких четких намерений. Не было оно и просто победой эгоистичных или циничных британских лидеров, равнодушных к судьбам далеких народов или рассчитывавших, что Гитлера можно подтолкнуть к войне против Советской России. Это была победа всего, что было лучшего и просвещенного в британской жизни; победа тех, кто проповедовал справедливость и равенство народов; победа тех, кто мужественно обличал жестокость и недальновидность Версаля. Генри Брейлсфорд, ведущий на социалистическом фланге эксперт по международным делам, в 1920 г. писал о мирном урегулировании: «Самым страшным преступлением стало подчинение более трех миллионов немцев чешскому владычеству»{1}. Последствия этого преступления были устранены в Мюнхене. Идеалисты могли обвинять британскую внешнюю политику в медлительности и нерешительности – в 1938 г. она искупила эти свои прегрешения. Умело и настойчиво Чемберлен заставил сперва французов, а затем и чехов последовать требованиям морали.
Существовал довод и против отчуждения Судетской области в пользу Германии – утверждение, что экономические и географические связи важнее национальной принадлежности. Тот же довод выдвигали и против расчленения монархии Габсбургов; к нему не могли прибегать как чехи, возглавившие ее раздел, так и их сторонники в Западной Европе. Спор нужно было перенести из области морали в область практических соображений – в сферу, которую неодобрительно называют «реальной политикой». Самые радикальные противники Мюнхена, такие как Уинстон Черчилль, утверждали просто-напросто, что Германия становится слишком могущественной в Европе и что ее нужно остановить угрозой со стороны большой антигерманской коалиции или, если потребуется, силой оружия. Принцип самоопределения народов, на котором основывалось существование Чехословакии, отвергался как фикция. Единственный моральный аргумент, к которому они прибегали, заключался в том, что границы существующих государств неприкосновенны и что в своих границах каждое государство может вести себя как ему заблагорассудится. Это был принцип легитимности, принцип Меттерниха и Венского конгресса. Будь он принят, запрещенным оказался бы не только распад монархии Габсбургов, но и завоевание независимости британскими колониями в Северной Америке. Для британских левых в 1938 г. это был странный довод, и он их смущал – отсюда нерешительность и неэффективность их критики. Дафф Купер, первый лорд адмиралтейства, не испытывал подобных сомнений, когда подавал в отставку в знак протеста против Мюнхенского соглашения. Его, восторженного биографа Талейрана, закономерно волновал европейский баланс сил и честь Британии, а не самоопределение народов или несправедливость Версаля. Судьба Чехословакии казалась ему в 1938 г. сутью проблемы не более, чем судьба Бельгии – в 1914-м. Такая аргументация подрывала моральную обоснованность позиции Великобритании в Первой мировой войне, но нравилась консервативному большинству в палате общин. Чемберлену нужно было отвечать на нее в рамках тех же силовых представлений. Он не мог сослаться на нежелание французов воевать, которое в действительности представляло собой решающую слабость позиции западных держав, и поэтому ему пришлось делать вид, что сама Великобритания не в состоянии воевать с Германией.