Мюнхенская конференция должна была ознаменовать начало новой эпохи в европейских отношениях. Версальская система 1919 г. была не только мертва, но и похоронена. Ей на смену должна была прийти новая система, основанная на равенстве и взаимном доверии четырех великих европейских держав. Чемберлен сказал: «Я убежден, что это мир на всю нашу жизнь». Гитлер заявил: «У меня больше нет территориальных требований в Европе». Безусловно, ряд серьезных международных вопросов еще ожидал своего решения. Гражданская война в Испании не закончилась. Германия не вернула себе колонии. В более отдаленной перспективе для достижения стабильности в Европе необходимо было договориться об экономической политике и вооружениях. Ни один из этих вопросов не был чреват всеобщей войной. Было продемонстрировано, что путем мирных переговоров Германия может добиться в Европе того положения, которое полагалось ей в силу имеющихся у нее ресурсов. Европе удалось преодолеть самое серьезное препятствие: система, направленная против Германии, была демонтирована по соглашению, без войны. Однако всего через полгода против Германии начала выстраиваться новая система. Уже через год Великобритания, Франция и Германия находились в состоянии войны. Был ли «Мюнхен» с самого начала обманом – для Германии всего лишь шагом на пути к завоеванию мира, а для Великобритании и Франции всего лишь способом потянуть время, пока не продвинется их перевооружение? Оглядываясь назад, так и казалось. Когда мюнхенская политика закончилась провалом, все стали утверждать, что ничего другого и не ожидали; причастные к ней лица не только обвиняли в обмане остальных, но и хвастались тем, что обманывали сами. В действительности же никто не был так дальновиден, как пытался представить впоследствии; каждый из четырех участников Мюнхенской конференции был по-своему искренен, хотя каждому было что скрывать от других.
Французы уступили больше всех, причем с наименьшими надеждами на будущее. Они отказались от положения ведущей европейской державы, которое, как им казалось, занимали с 1919 г. Но эта их жертва была воображаемой. Они уступили не столько силе, сколько реальности. Они всю дорогу воспринимали полученные ими в 1919 г. и позднее преимущества – ограничения в отношении Германии и союзы с восточноевропейскими государствами – как активы, которыми они могут беспечно пользоваться, а не как завоевания, которые они должны яростно защищать. После оккупации Рура в 1923 г. они и пальцем не пошевелили, чтобы отстоять версальскую систему. Они отказались от репараций; попустительствовали перевооружению Германии; позволили немцам ремилитаризовать Рейнскую область; они не сделали ровным счетом ничего, чтобы отстоять независимость Австрии. Они сохраняли свои союзы в Восточной Европе только из убеждения, что союзники придут на помощь Франции, если Германия на нее нападет. Они бросили Чехословакию в то же мгновение, когда союз с ней начал грозить рисками, а не работать на безопасность Франции. Мюнхен был логическим завершением французской политики, а отнюдь не ее разворотом. Французы осознавали, что лишились господства в Восточной Европе, и понимали, что вернуть его невозможно. Это далеко не означает, что они боялись за себя. Напротив, они приняли проповедуемый британцами со времен Локарно тезис, что в случае отступлении за Рейн война будет грозить им в меньшей степени. Они предпочли безопасность величию – может, и не очень благородная политика, но точно не безрассудная. Даже в 1938 г. французы, хоть и боялись воздушных налетов, не боялись поражения в войне, если их вынудят в таковую вступить. Гамелен неизменно настаивал, что демократические державы победят, и политики ему верили. Но какой смысл мог быть в такой войне? Этот довод мешал французам действовать с 1923 г. и до того времени. Германия, даже побежденная, никуда не денется: великая, сильная страна, твердо намеренная вернуть свое. Война может остановить часы, но она не повернет их вспять; после войны события своим чередом пойдут к тому же самому финалу. Поэтому французы готовы были пожертвовать всем, кроме собственной безопасности, и они не считали, что в Мюнхене ею пожертвовали. Они твердо и, как оказалось, вполне обоснованно верили в неприступность линии Мажино – так твердо, что считали неприступной и линию Зигфрида, на что, как оказалось, оснований было меньше. Они полагали, что в Западной Европе сложилась патовая ситуация. Они не могли воспрепятствовать экспансии Германии в Восточной Европе; в равной степени и Германия не могла вторгнуться во Францию. В Мюнхене французы были унижены, но – как полагали они сами – не были поставлены в опасную ситуацию.