Чемберлен попал в ловушку собственных доводов. Если Великобритания была слишком слаба, чтобы воевать, то правительству следовало ускорить перевооружение, а перевооружение подразумевало сомнения в добросовестности Гитлера, неважно, декларируемые или нет. В этом смысле Чемберлен сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы подорвать основы своей же собственной политики. К тому же одни подозрения обычно вызывают другие. Неизвестно, верил ли Гитлер в искренность Чемберлена до Мюнхена; но совершенно точно известно, что несколько дней спустя он в нее уже не верил. Как следовало из позиции самого Чемберлена, то, что должно было стать умиротворением, превратилось в капитуляцию. Гитлер усвоил, что самым мощным его оружием являются угрозы. Соблазн выставить Мюнхенское соглашение как триумф силы был слишком велик, чтобы ему противостоять. Гитлер уже не рассчитывал добиваться уступок, афишируя свои претензии к версальской системе, он планировал добиваться их, играя на страхах англичан и французов. Тем самым он только подтверждал подозрения тех, кто разоблачал Мюнхенское соглашение как подлую капитуляцию. Мораль в международных отношениях стремительно обесценилась. Парадоксальным образом, в конечном итоге истинным триумфатором Мюнхена оказался Бенеш. Хотя Чехословакия потеряла территорию, а затем и независимость, Гитлер лишился морального преимущества, которое до сих пор делало его неуязвимым. Слово «Мюнхен» стало ругательным, символом позора, о котором люди до сих пор не могут рассуждать бесстрастно. Значение имело не то, что было сделано в Мюнхене, а то, как это было сделано, а уж то, что впоследствии говорили та и другая стороны, оказалось вообще важнее всего.
Два стула в Мюнхене пустовали, а точнее, для двух великих держав, которые по праву могли рассчитывать на приглашение, там не подготовили стульев. В разгар кризиса президент Рузвельт призвал провести встречу в какой-нибудь нейтральной столице. Он не уточнял, будет ли на ней присутствовать американский представитель; в любом случае «правительство США… не возьмет на себя никаких обязательств в ходе нынешних переговоров». «Молодец», – похвалил Рузвельт Чемберлена, узнав о результатах Мюнхенской конференции. Позже, когда умиротворение не заладилось, американцы радовались своему отсутствию в Мюнхене. Это давало им право осуждать англичан и французов за то, что они и сами бы сделали на их месте. Отсутствие американской поддержки способствовало тому, чтобы «демократические» державы уступили. Тем не менее урок, который американцы усвоили после Мюнхена, сводился к тому, что они должны еще меньше поддерживать эти слабые державы. Рузвельт, полностью занятый проблемами внутренней политики, не собирался усугублять свои трудности, провоцируя дискуссии по поводу политики внешней. Европа могла идти своей дорогой и без Америки.
У русских имелось более конкретное предложение о проведении конференции. Они хотели организовать встречу «миролюбивых держав», чтобы скоординировать усилия по сопротивлению агрессору. Они тоже могли теперь занять позицию морального превосходства. Щеголяя своей верностью договорным обязательствам, они взваливали всю вину на Францию и ее слабость. 30 сентября один советский дипломат отметил: «Мы чуть было не наступили на гнилую доску. Теперь мы пойдем другой дорогой». Первый заместитель наркома иностранных дел СССР Потемкин, обращаясь к Кулондру, сказал: «Мой бедный друг, что вы наделали? Я не вижу для нас иного выхода, кроме четвертого раздела Польши»[42]. Русские утверждали, что не переживают за свою безопасность. Литвинов заявил Кулондру: «Гитлер может напасть или на Великобританию, или на СССР. Он выберет первое… и для успешного осуществления этого предприятия предпочтет договориться с СССР»{2}. Но в глубине души они были не так уверены в себе. Гитлер не сделал им никаких предложений и, более того, заявил, что спас Европу от большевизма. Изощренные наблюдатели ожидали, что следующим ходом Гитлера станет экспансия на Украину: западные государственные деятели ожидали этого с затаенной радостью, советские – с ужасом. Правители Советской России были бы рады отгородиться от Европы, но отнюдь не были уверены, что Европа отгородится от них. Поэтому после короткого периода упреков им пришлось возобновить призывы к созданию Народного фронта и системы коллективной безопасности против агрессии. Трудно поверить, что они всерьез рассчитывали на успех этой политики.