28 сентября Чемберлен выступил в палате общин. Он уже обратился к Муссолини с просьбой о посредничестве, и у него были все основания полагать, что это посредничество окажется успешным. Настрой британской публики ожесточался; многие теперь считали угнетенным народом не судетских немцев, а чехов. Чемберлен хотел обойти эту аргументацию и с этой целью подчеркивал опасность войны, а не справедливость претензий Германии. Маневр удался. Когда в конце выступления он с просчитанным драматизмом объявил, что четыре державы договорились о встрече в Мюнхене, парламентарии – по крайней мере, консерваторы – выразили истерическое облегчение: «Слава богу, что у нас такой премьер-министр». Это был триумф, но плоды его оказались горькими. Умиротворение начиналось как беспристрастное рассмотрение претензий противной стороны и исправление прошлых ошибок. Потом оно оправдывалось страхом французов перед войной. Но теперь, похоже, основным его мотивом стал страх самих британцев. Чемберлен отправился в Мюнхен не за справедливостью для судетских немцев и не для того, чтобы уберечь французов от войны; он отправился – во всяком случае, так казалось, – чтобы спасти Британию от воздушных налетов. Умиротворение утратило свою моральную состоятельность. Перед отъездом Чемберлен телеграфировал в Прагу: «Пожалуйста, заверьте доктора Бенеша, что я буду всецело учитывать интересы Чехословакии»{60}. На самом деле чехов не допустили на конференцию из опасений, что они будут создавать трудности. Русских тоже не пригласили. Галифакс попытался оставить открытой дверь для будущих контактов, заверив советского посла Майского, что этот шаг «ни в коей мере не означает ослабления желания с нашей стороны, как, несомненно, и со стороны французского правительства, сохранить наши договоренности и отношения с советским правительством». Реакция Майского показалась Галифаксу, «как, собственно, и следовало ожидать, несколько настороженной»{61}.
Чемберлен и Даладье не встретились заранее, чтобы обговорить общую линию поведения. Координировать капитуляцию не было необходимости; а может, Чемберлен опасался, что Даладье в очередной раз попробует без толку обсуждать сопротивление. Гитлер встретился с Муссолини, встревожив его разговором о молниеносной войне с Францией, в которой Италия должна будет принять участие. Незадолго до начала конференции Муссолини получил от своего посла в Берлине Бернардо Аттолико – якобы без ведома Гитлера – предлагаемые условия соглашения, подготовленные министерством иностранных дел Германии. Так это было или нет, Гитлеру это было удобно. Муссолини повторил эти условия с видом беспристрастного посредника, а Гитлер, согласившись с ними, мог продемонстрировать свой примиренческий настрой. Видимости диктата удалось избежать. До самого конца Гитлер не выдвигал требований; он только любезно принимал предложения других. Согласованные условия можно назвать компромиссом лишь в том смысле, что оккупация Судетской области должна была осуществляться поэтапно и завершиться к 10 октября, а не одномоментно к 1 октября, что в любом случае было технически невыполнимо. Никаких сомнений относительно территорий, подлежащих передаче, не высказывалось. Чемберлен придирался к финансовым деталям. Муссолини поднял вопрос о венгерских претензиях, но Гитлер от него отмахнулся: раз венгры не развалили Чехословакию, они его не интересовали. Обсуждение затянулось за полночь, с долгим перерывом на обед. В итоге условия, предложенные Муссолини, приняли практически без изменений. Когда четыре лидера сели за стол, чтобы поставить свои подписи под документом, оказалось, что в богато украшенной чернильнице нет чернил.