В это время представители Чехословакии ждали в соседней комнате, надеясь поднять вопросы практического характера. Высказаться им не дали. В два часа ночи их вызвали к Чемберлену и Даладье, которые показали им соглашение. Даладье дал понять, что «это был приговор без права на обжалование и без возможности изменения». Чехи должны были принять его до пяти часов вечера или нести ответственность за последствия. Чемберлен зевал и не высказывался; он «устал, но в приятном смысле». На следующее утро в Праге Бенеш в отчаянии обратился к советскому послу. Чехословакия «поставлена перед выбором либо начать войну с Германией, имея против себя Англию и Францию… либо капитулировать перед агрессором». Каково отношение СССР к этим двум возможностям, «то есть к дальнейшей борьбе или капитуляции»? Не успело советское правительство обсудить этот вопрос, как следующей телеграммой его уведомили, что ответа не требуется: «Правительство уже вынесло решение принять все условия»{62}. Трудно поверить, что этот запрос был сделан всерьез. Бенеш остался верен своему убеждению, что Чехословакия не должна воевать ни в одиночку, ни с Советской Россией в качестве единственного союзника. Много позже, в 1944 г., он заявлял, что польская угроза Тешину стала для него последним толчком к капитуляции; если так, то это был толчок в том направлении, в каком и сам он намеревался идти. Бенеш все еще верил – и, как в итоге оказалось, не ошибался, – что в какой-то момент Гитлер падет жертвой собственных амбиций; однако процесс этот занял больше времени, чем он надеялся. Между тем чехи были избавлены от ужасов войны – причем не только в 1938 г., но и на всем протяжении Второй мировой. Впоследствии, обозревая Прагу из президентского дворца, Бенеш мог бы с полным правом сказать: «Разве она не прекрасна? Единственный неразрушенный город Центральной Европы. И все это благодаря мне».
30 сентября состоялась еще одна встреча Чемберлена с Гитлером. Чемберлен сказал: «Я очень доволен результатами вчерашней работы». Затем, после сумбурной дискуссии о разоружении и испанском вопросе, он подытожил: «Обеим нашим странам и миру в целом было бы полезно, если бы они выпустили какое-нибудь заявление, свидетельствующее о согласии между ними относительно желательности улучшения англо-германских отношений с целью укрепления стабильности в Европе»; после чего предъявил проект, который принес с собой. Проект представлял собой «подписанное вчера вечером соглашение и Англо-германское военно-морское соглашение как символизирующие желание наших двух народов никогда более не воевать друг с другом». Далее в нем говорилось следующее:
Мы приняли твердое решение, чтобы метод консультаций стал методом, принятым для рассмотрения всех других вопросов, которые могут касаться наших двух стран, и мы полны решимости продолжать наши усилия по устранению возможных источников разногласий и таким образом содействовать обеспечению мира в Европе{63}.
Проект перевели Гитлеру. Он с энтузиазмом его одобрил. Оба лидера под ним расписались. Политики разъехались по своим странам. Даладье пребывал в мрачном настроении, ожидая, что дома его встретят враждебные толпы, – и был ошеломлен восторженным приемом. Чемберлен подобных опасений не испытывал. Выходя из самолета, он размахивал декларацией с подписью Гитлера, восклицая: «Я этого добился». По пути в Лондон Галифакс уговаривал его не пытаться воспользоваться сиюминутными настроениями, объявив всеобщие выборы, а сформировать настоящее национальное правительство, включающее либералов и лейбористов наряду с Черчиллем и Иденом. Чемберлен разделял сомнения Галифакса, а о ликовании говорил так: «Все это закончится через три месяца». Но вечером того же дня он появился в окне резиденции на Даунинг-стрит, 10 и сказал собравшимся: «Второй раз в истории из Германии на Даунинг-стрит привезен почетный мир. Я убежден, что это мир на всю нашу жизнь».