Зимой 1938/39 г. Британия была не вполне уверена даже в своем положении в Западной Европе, не говоря уже о невыполнимых обязательствах дальше к востоку. Предмет особой гордости Чемберлена, Англо-германская декларация о дружбе вскоре потеряла свой блеск. Гитлер стремился «расколоть» британское общественное мнение. Он полагал, что наращивание вооружений вызовет сопротивление среди прогермански настроенных британцев; он разоблачал британских «поджигателей войны» – Черчилля, Идена и Даффа Купера – в уверенности, что это обрушит на них всеобщий гнев. Однако эффект оказался обратным. Консервативные члены палаты общин с трудом выносили мрачные предостережения Черчилля и разозлились, когда Дафф Купер подал в отставку, но они категорически не принимали вмешательство Гитлера в их дела. Они верили во взаимное невмешательство. В Восточной Европе Гитлер мог творить что ему заблагорассудится; он мог уничтожать Чехословакию или вторгаться на Украину, но британских политиков он должен был оставить в покое. Консерваторы часто утверждали, что критика Гитлера извне лишь укрепляет его власть в Германии. Теперь же, наоборот, Гитлер обеспечивал британским «поджигателям войны» ту популярность, которую они сами заработать не смогли бы. Поведение Гитлера озадачивало британских государственных деятелей. Они перевооружались, чтобы укрепить собственную безопасность; после этого им было бы проще принять немецкую экспансию в Восточной Европе. Но Гитлер, вместо того чтобы приветствовать эту их политику, подрывал ее основы и из кожи вон лез, демонстрируя правоту ее критиков. Тем не менее его нападки не поколебали уверенности британских лидеров в необходимости тем или иным способом умиротворить Германию. Территориальными уступками и потворством националистическим эмоциям умилостивить Гитлера не вышло, поэтому британцы вернулись к своего рода примитивному марксизму. Они вновь стали утверждать, что сделать Гитлера миролюбивым сможет лишь процветание. В Германию хлынул поток торговых делегаций с предложениями об экономическом сотрудничестве, причем у британской стороны был тут дополнительный интерес: эти договоренности позволили бы заручиться поддержкой Германии в конкуренции с США. Каждый визит благожелательно настроенного бизнесмена или представителя министерства торговли только укреплял уверенность Гитлера в слабости Британии. Откуда ему было знать, что британцы всего лишь читали левых авторов, напиравших на экономические причины войны.
Появились у британцев и другие заботы. До Мюнхена они задавали темп умиротворения, а упирающиеся французы тащились у них в хвосте. После Мюнхена все стало наоборот. Бонне завидовал отдельному соглашению, которое Чемберлен заключил с Гитлером, и мечтал добиться большего. Риббентроп полагал, что франко-германская декларация о дружбе еще сильнее поколеблет британскую решимость вмешиваться в дела континентальной Европы. 6 декабря он посетил Париж, и такая декларация была подписана. Сама по себе она оговаривала немного: добрую волю во взаимоотношениях, признание границ и готовность к совместным консультациям в случае возникновения в будущем международных проблем. Возможно, французы могли записать в свой актив то, что Гитлер таким окольным путем отказался от претензий на Эльзас и Лотарингию; да и новые мюнхены могли казаться им привлекательной идеей. Слухи описывали нечто более масштабное: Риббентроп якобы согласился не настаивать на возвращении немецких колоний, а Бонне, в свою очередь, отказался от всех французских интересов в Восточной Европе. Скорее всего, их переговоры были не настолько детальными и не настолько зловещими. Можно не сомневаться, что Бонне не выказал горячей приверженности Франко-советскому пакту. Но что было сказано о союзе Франции с Польшей? Позже Риббентроп утверждал, что Бонне фактически отрекся от него. Бонне это опровергал. Похоже, что о Польше они на самом деле просто не упомянули. В декабре 1938 г. она, по всей видимости, не представляла проблемы для франко-немецких отношений. Оба политика исходили из того, что Польша – верный сателлит Германии и что вопрос о Данциге будет мирно решен без очередного европейского кризиса. Такого мнения, в конце концов, придерживались сами поляки. Неудивительно, что его разделяли и Бонне с Риббентропом.