Эта перемена в настроениях влияла на Чемберлена – и это еще один процесс, который сложно проследить историку. Возможно, координаторы парламентского большинства сообщили ему о разочаровании среди рядовых депутатов. Возможно, Галифакс опять услышал зов совести «в бессонные ночные часы». Возможно, ничего столь очевидного не случилось – просто череда сомнений и сожалений поколебала прежнюю уверенность Чемберлена. Каким-то образом и в каких-то обстоятельствах он осознал, что должен жестче отреагировать на гитлеровскую оккупацию Праги. 17 марта Невила Гендерсона отозвали из Берлина – якобы для консультаций, но на самом деле в знак протеста. Тем же вечером Чемберлен выступил с речью в Бирмингеме, где спрашивал: «Последнее ли это нападение на малое государство, или за ним последуют другие? Не является ли это на самом деле шагом в направлении мирового господства, добытого силой оружия?» Мюнхенское урегулирование он по-прежнему оправдывал. Никто «не мог бы спасти Чехословакию от вторжения и уничтожения»; даже после победоносной войны «мы никогда не смогли бы восстановить Чехословакию в границах, установленных Версальским договором». Он все еще был «не готов связывать страну новыми неопределенными обязательствами, вступающими в силу в условиях, предвидеть которые в настоящий момент невозможно». Но Чемберлен также реагировал и на увещевания парламентских координаторов, и на зов совести Галифакса – или же своей собственной. Ради предотвращения войны он не станет жертвовать «свободами, которыми мы пользовались сотни лет», а «любая попытка доминировать над миром с помощью силы – это попытка, которой должны противостоять демократии». Это предостережение по-прежнему оставалось гипотетическим. Притязания Германии на мировое господство все еще казались Чемберлену «невообразимыми». Тем не менее предостережение было сделано.
Этот момент стал поворотным в британской политике, хотя ничего подобного не имелось в виду. Чемберлен рассматривал его не как смену курса, а как смещение акцентов. Раньше британское правительство то и дело предостерегало Гитлера в частном порядке, публично придерживаясь тактики умиротворения. Теперь же оно предостерегало его публично, продолжая умиротворение за закрытыми дверями – а порой и публично тоже. Британия признала органы власти протектората Богемии и Моравии; Банк Англии передал им чехословацкое золото на сумму свыше 6 млн фунтов стерлингов. Оглядываясь назад, Хор охарактеризовал позицию британского правительства так: «Урок Праги заключался не в том, что дальнейшие усилия по достижению мира были тщетными, а в том, что без стоящей за ними превосходящей силы переговоры и соглашения с Гитлером не обладали постоянной ценностью»{21}. Целью британской политики оставалось всеобъемлющее урегулирование с Гитлером; чтобы он охотнее на него шел, ему чинили всевозможные препятствия. Британские министры не боялись поражения в войне, хотя, естественно, страшились войны как таковой. Они полагали, что оборонительные позиции Великобритании и Франции абсолютно неприступны; они полагали также, что Великобритания и Франция победят, если вступят в войну с Германией; они даже полагали, что Гитлер это тоже понимает. Чего они боялись, и с некоторым на то основанием, так это того, что Гитлер рассчитывает на их невмешательство. Поэтому ими предпринимались шаги, призванные продемонстрировать, что они не останутся в стороне. В конце апреля в Великобритании ввели частичную воинскую повинность; государствам, которым предположительно угрожала опасность, щедро предоставлялись гарантии. Эти шаги не были действенной практической подготовкой ко всеобщей войне; это были предостережения, призванные помочь такой войны избежать. Многие жаловались на их половинчатость, но так и было задумано. Дверь для переговоров держали открытой, а Гитлера настойчиво к ней подталкивали. Британское правительство стремилось соблюсти баланс. Гитлера все жестче предостерегали и все активней уговаривали. Его нужно было «сдерживать»; его нельзя было «провоцировать».