Такова была идеальная модель, которой пытались следовать британские политики. На деле же они больше реагировали на события и меньше контролировали их, чем им хотелось бы думать и чем они утверждали впоследствии. После немецкой оккупации Праги они без всяких на то оснований ожидали, что немцы немедленно предпримут следующие шаги в иных направлениях. Французы считали, что Гитлер может сразу же поддержать итальянские претензии в Северной Африке; британцы – что он внезапно атакует их флот. Все пытались расслышать новые тревожные сигналы. Один такой сигнал не замедлил поступить. 16 марта румынский посланник в Лондоне Виорел Тиля явился в министерство иностранных дел и сообщил, что его стране грозит непосредственная опасность. На следующий день он нанес новый визит, с еще более срочными новостями: немецкие войска в любой момент могут вторгнуться в Румынию. Тревога была ложной. И румынское правительство, и британский посланник в Бухаресте решительно опровергали эту информацию. Румынию действительно насильно втягивали в экономическую орбиту Германии – но под давлением плановой внешней торговли, а не под угрозой немецких дивизий. Противопоставлять политические гарантии изобретенной Шахтом двусторонней системе внешней торговли было все равно что охотиться на крупную дичь со сворой английских гончих – элегантно, но неэффективно. Возможно, Тиля, поднимая тревогу, вел сложную игру с целью получить британский кредит. Возможно, он искренне разделял заблуждения британцев. Во всяком случае, британские министры заглотили наживку и отмахнулись от опровержений. Необходимо было немедленно устроить какую-нибудь демонстрацию, чтобы помешать дальнейшему продвижению Германии. 19 марта Чемберлен лично подготовил проект декларации о коллективной безопасности, которую предложили подписать французскому, советскому и польскому правительствам. Там говорилось о намерении «безотлагательно провести консультации о том, какие шаги необходимо предпринять, чтобы оказать совместное сопротивление любым действиям, представляющим угрозу политической независимости любого европейского государства». Несмотря на расплывчатость и запутанность формулировок, на деле речь шла о предполагаемой угрозе Румынии – отсюда и выбор стран, которым предложили присоединиться к декларации.
Французы сразу же согласились. Они и так считали своим долгом консультироваться с Великобританией чуть ли не по каждому вопросу. Дополнительные консультации им не повредили бы, наоборот, облегчили бы для них бремя союза с Румынией, который теоретически все еще существовал. Согласились и русские: это была та самая коллективная безопасность, за которую они всегда выступали. Однако они были полны решимости не позволить поставить себя в такое положение, когда они вынуждены будут противостоять Германии в одиночку. «Мирный фронт» должен был быть достаточно прочным, чтобы они к нему присоединились. Поэтому они оговорили одно условие: Франция и Польша должны подписать декларацию первыми. Франция не возражала, а вот Бек воспользовался предоставленным ему правом вето. Он все еще собирался балансировать между Россией и Германией, а предложенная декларация обязывала его встать на сторону России. При этом он готов был подписать двустороннюю декларацию с Великобританией. Это, по его мнению, укрепило бы позицию Польши в отношении Данцига, не вызвав при этом гнева Германии. Он намеренно не сообщал англичанам, что его переговоры с Германией зашли в тупик. Напротив, он намекнул, что вопрос о Данциге скоро будет решен. Британцы вновь встревожились. Они опасались, что Польша может снова, как в 1938 г., сблизиться с Германией. Участие Польши в «мирном фронте» представлялось им жизненно важным. Только Польша могла сделать реальной угрозу открытия второго фронта против Германии. 21 марта Бонне – с одобрения Галифакса – заявил:
Привлечение Польши было абсолютно необходимо; помощь России будет эффективной только в случае участия Польши. Если Польша будет сотрудничать, Россия сможет оказать очень большую помощь, если нет – гораздо меньшую{22}.
Британцы были невысокого мнения о Красной армии, зато безосновательно преувеличивали боевую мощь поляков – «этой великой мужественной нации», как говорил Чемберлен. Кроме того, они наверняка испытывали облегчение от того, что им не нужно связываться с большевистской Россией, что они нашли ей замену. 26 марта Чемберлен писал: «Должен признаться, что я совершенно не доверяю России. Я не верю, что она сможет вести эффективные наступательные действия, даже если захочет. И я не доверяю ее мотивам, которые, как мне кажется, мало связаны с нашими представлениями о свободе и направлены лишь на то, чтобы рассорить всех остальных»{23}. Но определяющим фактором оказалась простая география. Польша непосредственно граничила с Германией, а Россия – нет.