Вечером того же дня Бек обсуждал с британским послом, как реализовать сделанное им на прошлой неделе предложение о принятии общей декларации, когда принесли телеграмму из Лондона. Посол зачитал заверения Чемберлена. Бек принял их «между двумя щелчками по сигарете». Два щелчка – и британским гренадерам предстояло отправиться на смерть за Данциг. Два щелчка – и призрачная великая Польша, созданная в 1919 г., подписала себе смертный приговор. Гарантии были безусловными: только поляки должны были решать, когда к ним прибегнуть. Британцы не могли больше настаивать на уступках по Данцигу, равно как и призывать Польшу к сотрудничеству с Советской Россией. На Западе Германию и Россию считали равно враждебными силами, диктаторскими по методам управления, безжалостными в средствах. Однако с этого момента мир держался на предположении, что и Гитлер, и большевики окажутся благоразумнее и осторожнее Чемберлена: что Гитлер по-прежнему будет терпеть в Данциге ситуацию, которая уже давно казалась неприемлемой большинству англичан, и что Советская Россия не откажется от сотрудничества на условиях вопиющего неравенства. Эти предположения вряд ли могли оправдаться.
Британская политика основывалась и на другом предположении: что Франция безропотно последует за Британией, куда бы та ее ни повела. На самом деле заверения от 30 марта передали Беку от имени не только Великобритании, но и Франции, причем еще до консультаций с французами. Тем ничего не оставалось, кроме как согласиться, хотя они сердито отметили, что, по их мнению, Польше не угрожает непосредственная опасность. Что ж, у них были причины для недовольства. У Британии не имелось никакой практической возможности исполнить свое обещание; это были просто слова. На практике Британия от имени Франции заверила Польшу, что Франция не отступится от союза с ней, как она отступилась от союза с Чехословакией. Однако французы располагали достоверной информацией, которая заставляла их сомневаться в боеспособности польской армии; к тому же они не чувствовали особых моральных обязательств перед Польшей, учитывая ту роль, которую та сыграла в разделе Чехословакии. Два щелчка Бека решили и этот вопрос. В сентябре 1939 г. Франции предстояло вступить в войну за тень своего былого величия – величия, которым в реальности она пожертвовала в Мюнхене годом ранее.
Не успели британцы принять на себя это обязательство, как осознали его недостатки: они не поставили полякам условия проявить благоразумие в вопросе о Данциге; не взяли с Польши обещания поддержать Румынию; покончили с любым шансом на сотрудничество Польши с Советской Россией. В первых числах апреля Бек должен был приехать в Лондон, и британцы решили тогда и устранить эти проблемы. Такие надежды не оправдались. Бек, не дрогнув, возражал Гитлеру; вряд ли он поддался бы на мягкие увещевания Чемберлена и Галифакса. Со свойственным ему «великодержавным» высокомерием он выразил готовность превратить одностороннюю британскую гарантию в пакт о взаимопомощи – «единственную форму, которую примет любая уважающая себя страна». В остальных вопросах он упрямо стоял на своем. Он «не видит никаких признаков опасных силовых действий со стороны Германии»; «никаких переговоров по поводу Данцига не ведется»; «германское правительство никогда не оспаривало польских прав на Данциг, а недавно и подтвердило их»; «если бы он руководствовался заявлениями самих немцев, то сказал бы, что самым серьезным из всех является колониальный вопрос». Собственно, он как бы намекал, что, соглашаясь на союз, Польша оказывает Великобритании услугу. Но союз этот, настаивал он, должен быть исключительным для обеих сторон; о «мирном фронте» и коллективной безопасности теперь не могло быть и речи. Распространять соглашение на Румынию было очень опасно. Это привело бы Венгрию в объятия Германии, а «в случае конфликта между Польшей и Германией помощь, которую Польша могла бы ожидать от Румынии, была бы весьма незначительной». Еще более категорично Бек был настроен против любых связей с Советской Россией. «Для Польши невозможны две вещи, а именно: поставить свою политику в зависимость от Берлина или от Москвы… Любой пакт о взаимопомощи между Польшей и Советской Россией вызвал бы немедленную враждебную реакцию Берлина и, вероятно, приблизил бы начало конфликта». Если британцы того желают, они вольны вести переговоры с Советской Россией и могут даже взять на себя обязательства по отношению к ней. «Эти обязательства ни в коем случае не расширили бы круг обязательств, взятых на себя Польшей»{28}.