Чемберлен и Галифакс выслушали это виртуозное выступление почти без возражений. Заявления Бека не вызвали той скептической критики, которой ранее подвергались заявления Даладье. Не было ни попыток поставить под сомнение могущество Польши, ни напоминаний о пользе примирительного подхода. Ложная тревога 30 марта заставила британское правительство поспешить с предоставлением гарантий Польше. Теперь Бек мог диктовать свои условия, и он воспользовался этим преимуществом сполна. Польша не присоединилась к «мирному фронту». Она не пообещала поддержать Румынию и фактически наложила вето на сближение с Советской Россией. Британцам не дали возможности выступить посредниками в вопросе о Данциге. Англо-польский альянс должен был стать обособленным начинанием, не имеющим ни других членов, кроме Франции, ни какой-либо целесообразности в общеевропейском контексте. Бек не считал, что Польше грозит опасность со стороны Германии; он просто хотел укрепить свои позиции в переговорах по Данцигу. Англичанам не было дела до Данцига, а если и было, то их симпатии в этом вопросе были на стороне Германии. Они собирались сделать лишь некий туманный и великодушный жест с целью умерить темпы продвижения Германии. У них оставалась единственная крохотная лазейка: англо-польский союз пока что был временным – «формальное соглашение» еще не был заключено, высказывались пожелания о привлечении к нему других стран, в том числе и Советской России. В реальности, однако, никакой лазейки не существовало; Бек волен был закрыть ее по своему усмотрению. Британское правительство оказалось в ловушке не столько из-за гарантий, выданных Польше, сколько из-за прежних своих отношений с Чехословакией. С ней они пошли на уступки; по отношению к ней они не выполнили своих обещаний. Если они хотели сохранить хоть какое-то уважение мирового сообщества и собственного народа, они не могли снова отказаться от данного слова. Шансы на успех в войне теперь, вероятно, были ниже, а немецкая позиция в отношении Данцига – сильнее, чем в отношении территорий судетских немцев. Но все это не имело значения. Британское правительство приняло решение сопротивляться. Бек пожинал то, что посеял Бенеш.
Англо-польский союз стал настоящей революцией на международной арене. Всего за три года до этого британцы впервые взяли на себя обязательства перед континентальной державой в мирное время, вступив в альянс с Францией. Тогда они подчеркивали, что он должен быть единственным в своем роде, действовать только в Западной Европе и преследовать исключительно оборонительные цели. Теперь же они решились на союз со страной, расположенной далеко в Восточной Европе; страной, которая буквально до вчерашнего дня считалась не стоящей костей ни единого британского гренадера. Политика других держав менялась под воздействием этого поразительного нового факта. Немцы планировали разрушить англо-польский союз; русские – использовать его в своих интересах. Французы и итальянцы пребывали в ужасе от последствий, которыми он им грозил, и безуспешно искали пути спасения. Европа гудела от дипломатической активности, а Лондон был ее центром. Британия, не планируя того, сделала Данциг решающим вопросом 1939 г., как в 1938 г., после более глубоких раздумий, поступила с вопросом о судетских немцах – правда, с одним отличием. Судетский вопрос ставился перед чехами и французами. Это от них требовалось либо пойти на уступки, либо навлечь на себя угрозу войны. В 1939 г. выбор между сопротивлением и умиротворением стоял уже перед самими британцами. Британские министры предпочитали второй вариант. Они по-прежнему оставались миролюбивыми деятелями, рукоплескавшими Мюнхенскому соглашению. Им по-прежнему была ненавистна перспектива войны, они по-прежнему надеялись найти выход из положения посредством переговоров. Более того, с учетом нарастающего давления со стороны Японии на Дальнем Востоке у них все чаще возникало желание повернуться к Европе спиной. Кроме того, занимая жесткую позицию в вопросе о Данциге, они становились на особенно зыбкую почву. Данциг был самой обоснованной из немецких претензий: город, населенный одними немцами, которые, очевидно, желали вернуться в состав рейха и которых Гитлер и сам с трудом сдерживал. Решение проблемы тоже представлялось необычайно простым. Галифакс всегда неустанно предлагал вернуть Данциг под суверенитет Германии, приняв меры для защиты польских торговых интересов.