Гитлер хотел того же. Уничтожение Польши не входило в его первоначальные планы. Напротив, он хотел решить вопрос о Данциге, чтобы сохранить добрососедские отношения Германии и Польши. Было ли в таком случае польское упрямство единственным препятствием на пути Европы к миру? Ни в коем случае. Раньше вопрос о Данциге мог быть решен без каких-либо потрясений на международной арене. Теперь же город стал символом польской независимости, а после заключения англо-польского союза – и британской независимости тоже. Гитлер больше не хотел ограничиваться удовлетворением национальных амбиций немцев или чаяний жителей Данцига. Он стремился показать, что навязал свою волю британцам и полякам. Они же, со своей стороны, должны были ему помешать. Все участники стремились к урегулированию путем переговоров, но только после победы в войне нервов. Есть, конечно, и альтернативное объяснение. Возможно, некоторые – или даже все – участники сознательно шли к войне. Вряд ли кто-нибудь поверит в подобное в отношении Польши; немногие, даже в Германии, в наши дни верят, будто Британия планировала «окружить» Германию, чтобы вновь навязать ей версальскую «кабалу». Зато многие считают Гитлера новым Аттилой, который жаждал разрушения ради разрушения и потому рвался воевать, не задумываясь о политических аспектах. С такими догмами не поспоришь. Гитлер был совершенно необычной личностью, так что, может, они и правы. Но его политика вполне поддается рациональному объяснению, а на рациональных объяснениях стоит историческая наука. Уйти в иррациональность, безусловно, проще. Тогда вину в развязывании войны можно будет возложить на гитлеровский нигилизм, а не на ошибки и промахи европейских политиков – ошибки и промахи, которые разделяла с ними европейская общественность. Однако ход истории чаще определяется людскими ошибками, чем злодеяниями. Во всяком случае, эту альтернативную догму стоит развить хотя бы в качестве академического упражнения. Конечно, характер и привычки Гитлера сыграли свою роль. Ему легко давались угрозы, а на компромиссы он шел с трудом. Однако это вовсе не означает, что он предвидел то общеевропейское господство, которого, казалось, достиг к 1942 г. или к которому сознательно шел. Все политики стремятся выиграть. Размер выигрыша часто удивляет их самих[48].
Рациональные причины для целенаправленного стремления Германии к войне в 1939 г. отыскать можно. Одна из них экономическая; это еще одна догма, на этот раз примитивно марксистского типа. Считается, что восстановление промышленности поставило Германию перед кризисом перепроизводства. Столкнувшись с заградительными тарифами, введенными другими странами, она должна была либо завоевать себе новые рынки, либо треснуть по швам. Свидетельств в пользу этой догмы недостаточно. Проблема Германии заключалась в кредитной инфляции, а не в перепроизводстве, как и предупреждал Шахт, уходя в отставку в 1938 г. Германия выпускала слишком много государственных ценных бумаг, а производительных сил для их поглощения ей не хватало. Производство не захлебывалось в собственных излишках, оно выбивалось из сил. Когда война началась, Германия вовсе не использовала захваченные ею страны в качестве рынков сбыта, напротив, она безжалостно эксплуатировала их в интересах своей военной машины. К концу войны все страны – сателлиты Германии, за исключением Венгрии, имели в Берлине огромное положительное сальдо, то есть немцы много ввозили и мало вывозили. И даже в этих условиях производство вооружений в Германии сократилось в 1940 г., а потом снова в 1941-м; нагрузка на промышленность была слишком велика. Таким образом, этот экономический аргумент говорит не в пользу войны, а против нее[49]. Или в лучшем случае этот аргумент замыкается сам на себя: Германия нуждалась в военных трофеях исключительно ради того, чтобы успешнее воевать.