Экономический прогресс Советской России, напротив, не давал Гитлеру покоя. Темпы его действительно поражали. За десять лет – с 1929 по 1939 г., когда промышленное производство в Германии выросло на 27 %, а в Великобритании – на 17 %, в Советской России оно увеличилось на 400 %; и это было только начало. К 1938 г. Советская Россия уже занимала второе место среди индустриальных держав мира, уступая лишь США. Стране предстоял еще долгий путь: ее население пока не выбралось из нищеты, ее ресурсы использовались лишь в малой степени. Но у Германии оставалось не так много времени, если она не хотела, чтобы ее задвинули на второй план, и еще меньше – если она надеялась захватить Украину. И снова было бы логично, если бы Гитлер задумал полномасштабную войну против Советской России. Однако, несмотря на то что о такой войне он не раз говорил, он ее не планировал. Вооружение немецкой армии не было рассчитано на такую войну. Гитлеровское перевооружение вширь задумывалось как подкрепление в дипломатической войне нервов. И даже перевооружение вглубь, которого желали немецкие генералы, обеспечило бы Германии лишь возможность вести затяжную войну на истощение на западном фронте, подобную той, что велась на полях Первой мировой. В 1941 г., начав войну с Советской Россией, немцам пришлось судорожно импровизировать; им не удалось одержать быструю и решительную победу прежде всего потому, что они совершенно не подготовили к войне такого рода свой транспорт[51]. В итоге трудно сказать, рассматривал ли Гитлер проект войны с СССР всерьез, или же это был всего-навсего заманчивый мираж, которым он надеялся загипнотизировать западных политиков. Если он относился к нему серьезно, то реальная война 1939 г. – не против Советской России, а против западных держав в условиях, когда Советская Россия и Германия находились на полпути к заключению союза, – выглядит еще более необъяснимой, чем когда-либо. Вернее, в таком случае делается вероятнее простое, старое как мир объяснение. Война 1939 г., отнюдь не преднамеренная, была ошибкой, результатом дипломатических просчетов с обеих сторон.
С апреля по август 1939 г. Гитлер практически не участвовал в дипломатическом процессе. Как и в прошлые разы, он довольствовался тем, что выжидал и готовился – в уверенности, что все препятствия на его пути так или иначе развеются. Пример Чехословацкого кризиса не шел у него из головы. Тогда ему противостояли сильная чешская армия и, казалось бы, прочный союз между Францией и Чехословакией. В итоге французы уступили, а чехи сдались. То же самое будет и с Польшей. О западных политиках он говорил: «Наши противники – жалкие создания [мелкие черви]. Я разглядел их в Мюнхене». О французах он больше не беспокоился. Он знал, что они пойдут за британцами, куда бы те их ни повели, пусть даже и тормозя всеми силами на пути к войне. В этот раз британцам придется принимать более непосредственное решение; он рассчитывал, что они решат уступить. Ожидал ли он, что и поляки уступят без войны? На этот вопрос ответить труднее. 3 апреля немецким войскам приказали быть готовыми к нападению на Польшу в любой момент начиная с 1 сентября, но с заверением, что это случится только в случае изоляции Польши, – заверением, которое 23 мая Гитлер повторил в куда более несдержанной форме{29}. Но эти приготовления были необходимы независимо от того, каким способом Гитлер собирался добиться своего – войной или угрозами. Они ничего не говорят о его истинных намерениях; скорее всего, он и сам еще с ними не определился. Пока что было достаточно и войны нервов. Здесь Гитлер четко сформулировал свою позицию. 28 апреля он денонсировал и Пакт о ненападении с Польшей 1934 г., и Англо-германское военно-морское соглашение 1935 г. В тот же день он выступил в рейхстаге. Он перечислил свои предложения Польше и осудил польские провокации: немцы хотели решить вопрос о Данциге путем переговоров, а поляки отвечали, полагаясь на силу. Он готов был заключить новое соглашение, но только если поляки изменят свое отношение, а именно уступят в вопросе Данцига и откажутся от союза с Великобританией. О британцах он говорил в абсолютно других выражениях: превозносил Британскую империю как «фактор неоценимого значения в экономической и культурной жизни всего человечества»; отвергал идею ее слома как «не что иное, как проявление бессмысленной человеческой склонности к разрушению»; с самыми теплыми чувствами предвидел заключение нового соглашения, как только британцы одумаются. Цену он назвал ту же самую: уступка Данцига и отказ от союза с Польшей. Изложив таким образом свои условия, Гитлер погрузился в молчание. Послы не могли достучаться ни до него, ни до – почти в той же степени – Риббентропа. Никаких новых дипломатических контактов с Польшей не было до самого начала войны, а прямых контактов с Великобританией – до середины августа.