Решение, таким образом, оставалось за британцами; точнее, им его диктовал англо-польский союз. Они не могли из него выйти, даже если бы захотели. Мало того что они были пленниками собственного общественного мнения. Они понимали, что, отказавшись от этого союза, они всего лишь встанут перед старыми проблемами. Они были готовы и даже желали уступить в вопросе Данцига, но только при условии, что Гитлер после этого успокоится и изберет мир. Гитлер же хотел получить Данциг без всяких условий. В любом случае поляки не желали уступать ни пяди. Британцы с запозданием выяснили, что Бек был «не полностью откровенен» в том, что касалось Данцига: он создал у них впечатление, будто никакого конфликта в данный момент нет, тогда как на самом деле Гитлер уже вовсю выдвигал свои требования. Британцы использовали этот факт как повод попросить Бека впредь информировать их точнее и напомнили ему, что гарантия вступит в силу, только «если польское правительство решит оказать сопротивление в случае “явной” угрозы польской независимости»{30}. Это был осторожный намек, что Великобритания не брала на себя обязательства защищать существующее положение вещей в Данциге. Бек упорствовал: «Никакого
Иными, менее прямолинейными методами британцы как могли сдерживали поляков. В ходе штабных переговоров между двумя странами Великобритания не раскрывала карт; но и раскрывать ей было нечего. Очевидно, на прямую военную помощь поляки не рассчитывали; тем больше у них было причин просить о помощи финансовой. В этом вопросе британцы проявили поразительное упрямство. Поляки просили о займе в 60 млн фунтов стерлингов наличными. Британцы сначала ответили, что наличных у них нет и они могут предложить только кредиты, потом настояли, что кредиты эти можно будет потратить только в Великобритании, и наконец, снизив сумму до 8 млн, сказали, что британские оружейные заводы загружены до предела, так что кредитом в любом случае нельзя будет воспользоваться. К моменту начала войны никаких кредитов выдано не было; ни одна британская бомба или винтовка не доехала до Польши. Вряд ли поляков успокаивало объяснение Галифакса: «В случае войны самым грозным оружием Великобритании должна стать ее экономическая устойчивость, которую соответственно крайне важно не подорвать»{32}. В таком странном поведении проявлялся двойственный характер британской политики. Британцы стремились обуздать Гитлера примерно в той же мере, что и урезонить поляков. Надежды их оказались тщетными. Бек ничем не напоминал Бенеша. Он был уверен, что первый же шаг по пути уступок неизбежно приведет его в Мюнхен, поэтому не делал никаких шагов. В 1939 г. у лорда Ренсимена не было шансов даже собрать чемоданы для очередной экскурсии на континент.
Британцы вспомнили еще одну уловку, которая помогла им годом ранее. Они по-прежнему надеялись на каком-то этапе привлечь к делу Муссолини, чтобы тот повлиял на Гитлера. Все было тщетно. Минутное раздражение, вызванное оккупацией Гитлером Праги, оказалось последней вспышкой негодования со стороны Муссолини. Теперь он сам был занят агрессивными действиями, превратив итальянский протекторат над Албанией в открытую аннексию. Это вызвало всплеск дипломатической активности: британцы предоставили гарантию Греции и на всякий случай Румынии; были начаты переговоры о союзе с Турцией, которому не суждено было осуществиться. Эти шаги, хоть и увеличивали документооборот в британском министерстве иностранных дел, никак не способствовали решению важнейшего «германского вопроса». Италия, подобно Франции, больше не была активным игроком; судьба обеих стран зависела теперь от действий их более могущественных союзников. Французы увлеклись сопротивлением итальянским территориальным претензиям в Северной Африке. Вот нашелся противник их весовой категории, которому они готовы были противостоять. Муссолини, со своей стороны, наконец решился заключить официальный союз с Германией. «Стальной пакт», обязывавший их объединить усилия в случае войны, был подписан 22 мая. Наверняка Муссолини надеялся, что это соглашение наделит его каким-то правом голоса. Он рассчитывал, что, взяв на себя обязательство поддержать Германию в случае войны, он сможет определять и время ее начала; и он настаивал, что Италия не будет готова к войне раньше 1942 или 1943 г. Немцы придавали «Стальному пакту» меньшее значение. Они заключили его почти случайно, в качестве утешения после провала переговоров о тройственном союзе с Японией.