Остановиться, предоставив гарантию Польше, значило бы остановиться на ничейной полосе под огнем с двух сторон и без прикрытия… Взявшись за создание большого альянса против агрессии, мы не можем позволить себе потерпеть неудачу. В случае неудачи мы окажемся в смертельной опасности… Самой страшной глупостью, за которую не выступает никто, было бы охлаждение и отказ от того сотрудничества, на которое Советская Россия сочтет необходимым пойти в собственных интересах{34}.
Ллойд Джордж высказывался еще решительней:
Если мы вступаем в конфликт без помощи Советской России, мы сами идем в ловушку. Это единственная страна, чье оружие может туда дотянуться… Если Россия еще не будет привлечена к делу по причине определенных чувств поляков, которые не желают присутствия там русских, мы должны объявить свои условия, и если поляки будут не готовы принять те единственные условия, на которых мы можем им помочь, ответственность будет лежать на них{35}.
Эти аргументы постоянно звучали со стороны парламентской оппозиции. Противоборствующим группировкам внутри Лейбористской партии было особенно легко сплотиться на платформе союза с Советской Россией – либо по военным соображениям практического характера, либо из верности социалистическим принципам. Практический аргумент был и в самом деле почти неотразим. Любой мог убедиться в этом, взглянув на карту, и критикам Чемберлена удалось наконец всерьез достучаться до общественности. Если раньше казалось, что они призывают к идеологической войне против Гитлера, то теперь складывалось впечатление, будто это Чемберлен дистанцируется от Советского Союза по идеологическим мотивам. Несомненно, критика со стороны оппозиции подталкивала Чемберлена к переговорам с Москвой; но она же и заставляла его упираться. Чем бы ни окончились переговоры, британские власти были бы дискредитированы. Если бы переговоры провалились, виноватым оказалось бы действующее правительство, а если бы они увенчались успехом, тем самым подтвердилась бы правота Черчилля, Ллойд Джорджа и Лейбористской партии. Чемберлен был несгибаем в своих неприязнях, по крайней мере во внутриполитической борьбе; вглядываясь в Кремль издалека, он видел за его стенами лица, напоминавшие ему о лидерах парламентской оппозиции.
Были и другие соображения, заставлявшие британское правительство колебаться. С нравственной категоричностью завязавшего алкоголика люди, без зазрения совести предавшие Бенеша, теперь считали себя обязанными исполнять любую прихоть Бека. Британцы гарантировали права малых государств. Как они тогда могли не принимать во внимание возражений поляков, не желавших сотрудничать с Советской Россией? Выступая в палате лордов, Галифакс особо отметил: «Наша политика основана на том принципе, что более сильные государства не должны ущемлять права государств малых, что сила не должна быть решающим фактором в отношениях между народами и что принуждение не должно омрачать переговоры или заменять их»{36}. Британское правительство, в отличие от его критиков, не мыслило категориями неизбежной войны. Оно даже не планировало «сдерживать» Гитлера демонстрацией превосходящей силы. Оно стремилось произвести моральную демонстрацию, а моральный эффект от союза с Советской Россией был бы утерян, если бы этот союз сопровождался протестами со стороны малых государств. Такой моральный эффект мог бы даже сыграть на руку Гитлеру, подтвердив его обвинения в намерении «окружить» Германию. «Будут говорить, что, отказавшись от дальнейших попыток оставаться беспристрастными, мы преднамеренно готовимся к войне между соперничающими группами держав». Италия, Испания, Япония будут оскорблены; «не следует также забывать, что Ватикан считает Москву оплотом Антихриста даже в большей степени, чем Берлин»{37}.